— Ты прекрасный собак, лучший собак. Смотри, не забывай меня. А то народу много будет. А я привезу тебе хлеба с маслом.
Юпитер ахнул, клацая челюстями, и упал, подставляя Ленке кудлатый живот. Она засмеялась. Ну да. Масла она ему скормила, наверное, килограмм. Любитель хлеба с маслом.
За воротами рычала машина, и Вадик крякнул, идя открывать. Загремел железом. С дальнего большого пляжа долетали, мешаясь с рычанием двигателя, крики и смех.
— О! — сказал сбоку знакомый голос, и Ленка, вставая с корточек, подняла голову к высокой фигуре с растрепанной головой.
— О! Петичка? Ты тут чего?
— А ты? — Петя засмеялся, оглядывая ее светлыми глазами на вечно загорелом лице, — я инструктор буду. По парусным маломерным судам. Студентов учить.
— А я сапожник буду, — церемонно ответила Ленка, — видишь, две сумки бебехов. Нет, бебех? Добра, короче, вагон. И свой инструктор. Блин, Петя, из-за твоих студентов мне теперь все домой тащить, прикинь.
Петичка взялся длинными руками за сумки, пошел рядом с Ленкой к распахнутым воротам. Она улыбалась, глядя на коричневое лицо, облупленный нос и совсем белые брови под светлыми иголками тонких волос.
— Так оставь. Я попрячу.
— Нет. Мне работать надо. Петька, я так рада тебя видеть. Даже не думала, что так рада буду. Ты совсем пропал. Я скучаю.
— Ну что я там? Сердце только рвать. Я ж не могу прийти, в гости типа.
Они медленно шли по старой колее, рядом с ржавыми рельсами, еле видными в густой майской травище. Над цветами летали бабочки, дрожало марево, тонкое, еле видное. И вообще — рай.
— Как она?
Ленка помолчала, идя рядом и подставляя лицо яркому солнцу. Сказать ему правду? Так спросил, сразу ясно, что он Светку все еще любит. А она наворотила хрен знает чего, с этим своим Жориком, и с ребенком. Сердце рвать, сказал Петя.
— Ругаются они. Прям все время. Он такой нудный. Ужас просто.
Они встали у подножия бетонной лесенки, что извивалась, карабкаясь вверх по обрыву. Ленка взяла из петиных рук одну сумку, повесила на плечо, устраивая удобнее.
— Я б его задушила подушкой, вот честное слово. Чем так жить.
— Так любит же, его, — угрюмо вступился за Светку Петичка, — держи.
— Угу. Я не знаю. Насчет любит. Ну… наверное.
Петя сунул руки в карманы и свел выгоревшие брови, страдальчески морща лоб.
— Если бы не любила, Лен. Я б женился. Ну и ребенок, что ребенок. Пусть будет мой. Но как при живом отце?
Ленка сдавленно прокашлялась. Подошла ближе, потому что руки совсем заняты, сумками, и прижалась плечом к петиной груди. Он замялся и чуть-чуть отступил. Ленка засмеялась.
— Петь, ты совсем золотой. Знаешь, да? Я скучаю, потому что мечтала, вот бы ты и Светища. Вместе. И ты мне брат. Ну почему все нужно перекрутить, как черти шо? Сестра у меня дура. Я ее люблю и потому ругаю.
— Иди уже, — ласково сказал Петичка сверху, — иди, Малая. Не говори, что виделись, ладно? Ей когда в роддом?
— В начале осени.
— Вот и не говори. Там поглядим. Скажешь тоже, золотой. Я всю весну бухал, как идиот.
Ленка покивала и пошла вверх, кособочась под тяжестью. От ворот уже раздраженно кричали и махали Петичке руками. На повороте лесенки она остановилась и позвала:
— Петь? Ты слушай, только не женись пока. Ладно? Ну девушка там какая, я понимаю. Но не женись. И чтоб никаких детей!
Он кивнул и пошел обратно, высокий, немного нескладный и одновременно изящный, из-за роста, худобы и вечного морского загара. А Ленка поднималась, представляя себе их втроем. Белобрысого загорелого Петичку, маленькую темноволосую Светищу, похожую со своей стрижечкой на японскую куклу. И наверное, коляска, идут, смеются и толкают коляску с серьезным таким пузырем внутри, где висит ожерелье из погремушек.
Ей стало Светку ужасно жаль. Так полна солнца и радости была нарисованная картинка, что Ленка изнывала от недоуменного сердитого возмущения. Ну, правда, неужели так сложно увидеть, где счастье? И почему нужно обязательно навертеть всякой фигни и бегать от него, своего счастья по дальним углам?
Как ты сама, Малая, подсказал ей внутренний голос. Мне как раз простительно, отпарировала Ленка, мое счастье непонятно где, разок позвонило и пропало, и вообще оно мне родной брат.
Выбравшись на обрыв, бухнула на траву тяжелые сумки, встала над ними, отдышиваясь. По-прежнему сердясь, прикусила губу.