Так, Малая. Короче. Хватит маяться фигней. Посмотри на дураков вокруг. Да хоть бы и брат! Но все равно нужно, чтоб был. Чтоб вы друг у друга были!
— Нет! — сказала Алла Дмитриевна и повторила с нажимом, а после еще раз — уже с высоким звоном в голосе, — нет, и нет!
Прошла по коридору быстрым шагом и вдруг, размахнувшись, швырнула в открытую дверь своей комнаты чашку, которую несла в руках. Та закрутилась, разбрызгивая белые кляксы, и грохнулась, разлетевшись на две половинки. В чашке было молоко с медом.
Ленка хмуро посмотрела вслед. Приняв с полки в прихожей, внесла к себе вторую сумку, бухнула на пол. Из сумки немедленно выпал и стал разворачиваться рулон наждачной бумаги.
В коридоре снова послышались быстрые шаги. Алла Дмитриевна от возмущения не могла стоять на месте, почти бежала в кухню, чтоб, знала Ленка, через секунду выскочить, с оттяжкой хлопнув дверями, и промчаться мимо. Или встать в дверях.
— Почему я должна все это терпеть! — становясь в дверях, закричала на Ленку, сжимая и разжимая кулаки, — ты, неблагодарная, я не знаю даже, как назвать тебя! Ты! Мало мне в доме чужих тряпок, каких-то там денег из кармана в карман, и вдруг это! Тебе что тут? Тебе тут будка, да?
— Какая будка? — мрачно удивилась Ленка, вспомнив Шарика-Юпитера, но поняла и сказала, — а…
— Что «а»? Какие «а»? — Алла Дмитриевна огляделась, будто подыскивая, что бы еще кинуть с размаху, наткнулась глазами на медленно заваливающуюся сумку с торчащими углами мятых газет и, страдальчески кривясь, уставилась в потолок.
— Выпускной класс! Экзамены! И все, буквально все нормальные девочки едут поступать в институт! Готовятся! Чтобы дальше! Жизнь свою дальше! А ты? Неделя осталась до конца школы!
— Две недели, — хмуро сказала Ленка, подбирая с пола наждачку.
— Не смей огрызаться! Даже тетилюдын Юрка, уж на что балбес и двоечник, уже отправил документы в педагогический!
— Он не девочка.
— Что? — Алла Дмитриевна с недоумением опустила руки, — кто девочка?
— Ты сказала, все нормальные девочки. А Юрка как бы не очень девочка.
— Боже мой, что ты мелешь! При чем тут Юрка! Меня спросят, меня уже спрашивают, куда Леночка. И что я скажу? Что Леночка стала сапожником, да? Ни с того ни с сего, гвозди какие-то. Хлам и грязь, и вообще. Боже, какой стыд!
— Что ты орешь? — крикнула Ленка и пнула ногой сумку. Та упала, вываливая из себя старый молоток с ручкой, обмотанной синей проволокой, и облезлую жестяную банку с гвоздиками. Ленка швырнула поверх рулон наждачки. Встала напротив матери, и теперь они кричали вместе, не дожидаясь пауз.
— Ты хотя б раз мне сказала что хорошее! Похвалила бы за что. Спросила, чего хочу. Надоело, все надоело, уеду нафиг, и пусть с вами бабка живет!
— Светина Лерка идет в медицинский, а туда такой конкурс! Володя из тридцатой — хочет в машиностроительный, Мариванна говорила, два года с репетитором! И даже Юрка!
— Чего ты орешь, а? Чего тебе все не так? Правильно отец тебя бросил тогда! Мало ему мамаши его, так ты еще тут!
— Мало мне этих, тоже мне семья! Так ты еще тут!
— Ей рожать скоро, а ты орешь, хочешь выкидыш, да? Чего ж не волнуешься, что соседи услышат? И Жорик услышит.
— Все, все меня спрашивают, а куда Леночка? Что ты сказала? Про отца ты что только что сказала?
Алла Дмитриевна подняла руки, стискивая их на груди. И дернулась, когда под боком затрезвонил телефон. Не отводя от разъяренной Ленки яростного взгляда, крикнула в трубку:
— Да! Ах, Лену! А некогда Лене!
Трубка с треском полетела на аппарат, подпрыгнув, свалилась, повисая на спиральном шнуре. Ленка рванулась к ней, подхватила, прижимая к уху. Дрожащим голосом закричала:
— Да! Але?
Но там пикали короткие гудки. Сунув ее на полку, Ленка смерила мать взглядом.
— Я…
Та выпрямилась с вызовом. Но телефон снова зазвонил и Ленка успела.
— Да? Да…
— Леник, — вкусно сказал приятный баритон Кинга, — Леник, похоже, на взводе. Что там? И привет.
— Привет. — Ленка вдруг ужасно устала, и еще ей было стыдно, за свои слова об отце, не потому что она пожалела мать, и они не вырвались по злости, она и правда, когда вдруг Алла Дмитриевна начинала кричать что-то такое, совсем бессмысленное, думала, конечно, отец сбежал, наверное, еще и уши затыкал, убегая. А просто это было так, будто она слабая, как в песочнице, «сам такой — сама такая»…
— Это ты мне звонил, только что? — у нее еще оставалась надежда, маленькая.