Кинг хлопнул дверями кухни, потом пощелкал выключателями, и ушел в ванную, встал там над унитазом. Дверь не закрыл, улыбнулась Ленка, слушая. Вот как ни странно, это ей и нравилось больше всего. Что можно быть — голыми. Она что, такая развратная? Но вспомнить ту же Ниночку, к примеру, которая, глядя на Сережу, начинала сопеть, и трогать себя руками, проводить по груди, и щурить глаза, облизывая губы языком. Ленка такого не делает, еще и потому, что она такого не чувствует. Но двое неодетых, когда она лежит, а мужчина сидит рядом, положив ногу на ногу, говорит о чем-то, а после встает, идет к балкону, задернуть штору. И тут она встает, подходит к нему, постоять на глазах у неба и деревьев, просто так, без одежд. Это почему-то нравится ей очень сильно. Но нельзя влюбляться, спохватилась Ленка, ни в коем случае, в него — нельзя. Потому что он все время чужой, а еще, такие, как Сережа Кинг — они живут другую жизнь, опасную и не для обычных людей.
— Леник, — сказал он, появляясь в дверном проеме, — лови.
Ленка ойкнула, поймав холодное яблоко, прижала его к груди. Кинг сел рядом, ероша ладонью короткие волосы, потер шею, крепко проводя по плечу.
— Пора, да? — Ленка примеривалась, с какой стороны куснуть яблоко, светлое, с розовым бочком.
— А ты еще хочешь? — он поднял ее ногу и уложил к себе на колени, обхватил щиколотку, — тонко, смотри, с запасом, — показал ей, приподнимая плененную ногу.
Ленка засмеялась.
— Не знаю. Нет, не хочу, но полежать если. Я тебе почешу спину, хочешь?
Кинг немедленно отпустил ногу и упал рядом, раскидывая руки. Ленка села, склоняясь над широкой спиной, провела пальцем по выпуклым мышцам от талии к плечам.
— Красиво. Ты красивый. Красивый Кинг. Король Серджио.
— Мы красивые, — лениво поправил Кинг, — голые красивые. Только секса ты со мной не очень-то хочешь.
— Ты красивый. Я нет, — возразила Ленка, укладывая обе ладони, прижимая, повела ими по теплой гладкой коже, — ты знаешь, какой на ощупь красивый? Можно гладить целый день. И тут. И вот тут.
— А тут зря, но давай еще.
— Почему зря? — Ленка наклонялась, концы волос падали на голую спину, щекоча, потом отклонялась, и на их место снова ложились ладони, потом — кончики пальцев.
— А-а-а-а, — сказал Кинг, нашаривая ее бедро, — по кочану, а то не понимаешь. Ты что делаешь, а? Ты, ледяная принцесса, северный Леник-оленик, ты что со мной делаешь? Некрасивая, говоришь? Я зеркало заказал, в мебельном. На потолок. Видишь дырки? Повешу, посмотришь, на некрасивую. Дай ногу. И эту. О, черт!
Ленка вдруг стала куклой, совсем без своих движений, но быстрой и гибкой, потому что он был намного сильнее ее. И больше. Делал так, чтоб она двигалась, и она мягчала, поддаваясь, чутко слушая всеми суставами, кожей, где и в какую сторону нужно согласиться с его пальцами, на секунду раньше, чем он надавит, приказывая движением. И движения, сперва медленные, убыстрялись, как танец, который Ленка увидела, со стороны, будто в том самом зеркале, и двое правда, были удивительно красивы. Прекрасны. На широком диване, который никогда не складывался и, наверное, никогда не стоял без простыней и подушек.
— Опять не кончила, — сказал Кинг с упреком, когда снова лежали смирно, почти не размыкаясь, переплетя ноги.
Потянулся за часами, которые валялись на полу, рядом с джинсами, и Ленка засмеялась — на белой заднице пламенел отпечаток ковра россыпью красных точек.
— Прибегай ночевать, Леник, — Кинг надел часы, щелкнул застежкой браслета, — не сегодня, ну скажем, в пятницу, а? Хочу с тобой поспать всю ночь, храпеть, придавить к стенке, чтоб утром жаловалась. Потом яичницу сделаем. Хочешь, вина возьму, напою как поросенка, а ты мне истерику закатишь среди ночи. Пьяную. Чего смеешься? Нет, я не понял, я тут горы златые, а она хихикает.
— Сережа, в тебя влюбиться можно, только за это вот, как ты болтаешь.
Кинг встал, голый, в часах на руке, погладил живот.
— А еще у меня кубики, видишь? — похвастался и сам рассмеялся тоже, — подъем, Леник, пора мне бежать.