— Он снова что-то там в ней разобрал. В этой своей машине. А сделать обратно не успеет. Ты видишь, что творится? Завтра наш папа уходит в рейс.
Ленка в одном шлепке встала столбом, растерянно глядя на маму.
— Как в рейс? Уже?
Та махнула рукой и снова ушла в кухню, загремела там, перекрикивая кастрюли:
— Короткий. Месяц всего, по Черному морю. Ну вот скажи, оно ему надо? Видите ли, кто-то там не может пойти, видите ли, его попросили. На замену. А то что дочка в больнице? И вообще.
Ленка разулась и ушла к себе. Стоя за дверями, чтоб мама не распахнула их внезапно, содрала трусики, принюхиваясь к резкому, но быстро исчезающему запаху, надела свежие. Скомкав в руке снятые, вышла и быстро заперлась в ванной, сунула комочек под кран и стала намыливать, слушая мамины возгласы. Постирав, повесила на карнизик, пряча за клеенчатую занавеску с вылинявшими дельфинами. Выходя, наказала себе строго, таскать в сумке запасные. В маленьком пакетике. Как в том романе, где героиня говорит, а я снятые снова уже не надеваю. Только свежие. Правда мама все равно совершенно ничего не замечает, даже смешно. Паша. Она даже не поняла, что Паша сто лет не появлялся и не звонил.
Ленка ушла в кухню, налила себе молока в кружку и села, вытягивая под стол ноги. Коленки немного пекло, подпалила морским солнцем.
— И хлеба, Лена! Боже мой, я забыла сказать Георгию про булочки, а Светочка просила.
— Да куплю я. Сейчас пойду.
Мама влетела в кухню и села напротив. Поправила волосы.
— Леночка, ну раз так сложилось, то и хорошо, что ты не уедешь. Бабка написала письмо. Она совсем собралась сюда, представляешь? Я уговорила папу, чтоб позвонил. Завтра. Закажем разговор. И я сама! Я сама ей скажу, что Светочке и Георгию нужна комната, что ты устраиваешься на работу. Ты уже думала, куда ты пойдешь? Я сама возьму и скажу ей!
— В ателье, — сказала Ленка, допивая молоко, — ученицей мастера.
— Лена… — Алла Дмитриевна растерянно огляделась, будто желая спросить совета у вазочки с конфетами, деревянной хлебницы, кастрюлек на самодельной полке, — ну… а там как? Ох, ладно, потом поговорим. Хорошо, что Светочке будут платить декретные.
— Хорошо бы Жорик пошел работать, — подсказала Ленка, суя кружку в мойку.
Мама выразительно закатила глаза и вздохнула.
Поздно вечером Ленка валялась в постели, рассеянно листая толстую, затрепанную донельзя книжку Джека Лондона. Она всегда брала ее, когда нужно было отвлечься, и историю двух братьев, влюбленных в одну и ту же девушку знала наизусть, и вот перечитывала снова, вдруг обнаруживая сходство с тем, что происходит в ее собственной жизни, потому что в книге один из братьев думал, что любимая — ему родная сестра, и мучился из-за этого, конечно. В десятый раз пробегая глазами знакомые строчки, не видя, но слыша их мысленно, Ленка вздохнула. Да она все ситуации теперь примеряет на себя. И на Валика Панча, который постоянно маячит в ее голове фоном всему. И хоть это смешно, но оказывается, каждую ситуацию, даже, как любила говорить Рыбка — «почем яблоки в Тамбове», — можно примерить, чуть-чуть подогнать и она подойдет.
Хотелось спать, но Ленке нужно было дождаться отца, она дала себе слово, боясь, что он уедет внезапно, когда она в школе. Слово поговорить с ним наедине. О Вальке. Имеет же она право, в конце-концов, рассердилась Ленка, откидывая одеяло и суя ноги в тапочки. Она покупала то лекарство, хотя так и не сказала отцу, про бабку и что пришлось покупать. Но все равно, возилась, по его поручению. Да и не боится она спросить, папу точно не боится. Скорее не знает, что именно надо делать дальше. Личные события последних двух месяцев будто схватили ее за шиворот и куда-то перетащили, швырнули в другое состояние. И она теперь, как две Ленки. Одна — та самая, нежно и горячо влюбленная в красивого (такого красивого, снова вспомнила Ленка и сердце привычно закололо) мальчика, который еще даже не бреется. И другая Ленка, которой хорошо и естественно валяться голой на простынях, пахнущих горячей кожей двоих. С мужчиной старше на десять лет, и она с ним почти на равных, он смеется ее шуткам, слушает и говорит с ней. Она сейчас — его женщина.
Сидя на постели, Ленка прислушалась к себе, выравнивая внутренние весы и задержав дыхание, чтоб точнее показали — что же перевесит? Что для нее настоящее, а что — пустяк, временное? Если доктор Гена был прав, то Кинг, с его серыми, затененными густыми ресницами глазами, уверенной улыбкой и кубиками на твердом животе, он — настоящее. А Валька — просто романтическое воспоминание, и лучше мальчишку не дергать, пусть там влюбляется, смеется, гуляет с девочкой. Вспоминая.