— Прям принцесса, — сказал шофер, и Ленка вздрогнула от неожиданности.
Рассмеялась, вылезая из жаркого автомобильного нутра. Поправила на плече сумочку и, попрощавшись, отправилась по квадратным большим плиткам ко входу, украшенному шариками и лентами. Оттуда вопили динамики — дежурную песню каждого выпускного.
— Когда уйдем со школьного двора, — тосковал мелодичный юношеский голос, — под звуки нестареющего вальса-а-а…
— Учитель нас проводит до угла… И вновь назад и вновь ему пора…
Мимо проскакивали нарядные уже бывшие школьники и школьницы, Ленке махали, и она махала в ответ, кивнула в заросли туек, откуда хриплым басом что-то заорал Андросов, вышагивая на свет и манерно поправляя бабочку на крахмальной рубашке.
Песня была сама по себе, а происходящее — происходило само по себе, видела Ленка, и не особенно задумывалась над этим. Мало ли что там снимают в кино, про плачущих учителей и притихших выпускников. А жизнь вот она — ругань из темных туй, где явно пьют что-то сильно крепче шампанского, и еще — танцы, и гулять всю ночь, как взрослые, да никто особенно и не думал, что нынче выпускной, разве что повод сшить или купить нарядное платье…
Кто-то подхватил Ленку под локоть, и она утонула в аромате французских духов.
— Като-очек, все пропустила! — Олеся цокала рядом, смеялась, встряхивая соломенными мелко завитыми волосами, — Алик коньяку притаранил, мы в раздевалке квасили.
— Ты Олю не видела? Рыбку.
— Видела твою Рыбку, — согласилась Олеся, качнувшись, — за ней тут парниша бегал, ну этот, с техникума, такой ничего себе мальчик, блондин-бляндин. Он, кажется, поет.
Ленка остановилась, оттаскивая Олесю от орущего динамика.
— Ганя? А он что тут? Вот же блин. Испортит Ольке весь выпускной.
— Та. Тоже мне, праздник. Но нажремся отлично. Короче, Ленка, через десять минут, чтоб в раздевалку, пняла? Я тебе там сныкала в бутылке. Иду!
Она кому-то кричала, а сама тащила Ленку через вестибюль, по лестнице, забыв отпустить, иногда останавливалась, снова грозно предупреждая:
— Поняла, да? Чтоб через десять минут!..
И в конце коридора перед спортзалом расхохоталась, отпуская ленкин локоть:
— А-а! Пришли!
— Я пойду Рыбку поищу, — попросилась Ленка, заглядывая в ярко освещенный спортзал. Там были накрыты длинные столы, над ними качались шарики и спускалась с потолка мишура, бродили и сидели смеющиеся люди, и родители кое-какие мелькали — много народу. Ленка успела заметить Инку Шпалу, которую провальсировал мимо физик Кочка, расправляя плечи и пылая свекольным румянцем на выбритых щеках.
— Штрафную, — возразила Олеся, — два глотка. И тащи свою Рыбку, она классная девка.
Ленка молча повлеклась следом, улыбаясь и кивая во все стороны. Вдруг снова стало совсем тоскливо. Еще сегодня утром она стояла у рельсов, на них падали маленькими головами ромашки, а женщина с короткими русыми волосами рассказывала, что Валик скоро домой. И добавила — такое счастье.
Как хорошо, что их раздевалка немножко не такая и Ленке не надо подниматься узкой лесенкой на внутренний второй этаж. А вообще, кругом эти сплошные похожие школы, и теперь даже по школьному коридору идти — страшно, что в любой момент вдруг налетит воспоминание. Как шли по тихой пустой школе в Коктебеле. Или как лежал там, в Феодосии, а она плакала, стоя над ним на коленках.
Это что, это все было в ее, Ленкиной жизни? Наверное, можно написать роман, подумала Ленка, принимая из рук Олеси фигурную бутылку с коричневой прозрачной жидкостью, наверное, если суметь, то это будет хороший роман, такой совсем настоящий, про то, как внутри все становится больше, чем снаружи. Но и снаружи, если все перечислить и перевспоминать, оказывается, так было много. И еще к этому роману можно приписать счастливый конец. Совершенно непонятно какой.
В полутемную раздевалку кто-то заскакивал, смеясь, гремели стульями и скамейками, передвигая их. Один раз послышался голос Алика, Ленка опустила бутылку, пряча, но Олеся засмеялась. И следом раздался манерно капризный голос Стеллочки:
— Саша, вот лишний стул.
— Саша? — шепотом удивилась Ленка, а Алик-Саша возник рядом, протягивая руку и отбирая у Ленки бутылку.
— Уф, забодался я мебель таскать, чин-чин, девочки?
И быстро глотнув, снова исчез, таща стулья за голосом Стеллочки.
— Не кот начхал, — сказала Олеся, взбивая волосы и поводя плечиками в розовом крепдешине, — школа гудбай, теперь можно лямуры крутить, с кем захочешь. Даже с Аликом, сорри, с Сашкой.