— Малая, — сказал в ухо теплый голос, — Ма-ла-я, Ле-на. Ты не забыла, что я тебя люблю?
«Он не знает», страх вплетал свой шепот в тихий голос, не давая Ленке ответить. Она не могла соврать, улыбкой, шутками, какими-то пустяками, ей казалось, начни сейчас говорить — о выпускном, или о погоде, черт, все это толкнет ее на другую дорогу, которая не ее. И не даст после вернуться.
— Валинька, — сказала она, приваливаясь к его плечу и закрывая глаза, — Валька, давай там, ладно? Не здесь.
— Не напимшись и молодцы, — внезапно вклинился шофер, — а то я сегодня уже вез. Девки две. Были б мои, я б их. Хорошо успел к обочине, да черенькая подружку выпнула с машины. Гуляют. Весь город гуляет, вон бродят…
Мимо медленно летели подкрашенные фонарями деревья — серые в желтом, утекали в пространства между стволами и углами домов улицы и тротуары. И да, глубокая ночь, а будто странный день, серый с желтым и черным — то тут, то там группки нарядных ребят, яркие платья и изжелта-белые рубашки, распахнутые пиджаки. Крики и смех.
Ленка отвернулась, сберегая в глазах темноту того длинного участка дороги, что шел между городскими районами, и прятал в себе ставок в рамочке тростников, лоскуты степи, огородики с дачками. Там было мягко, бережно, и не было яркого света. Который покажет мятое платье с зацепками на подоле, мокрые волосы, высохшие проволочными прядками. Лицо, которое должно что-то выражать, что-то без вранья. И это так страшно. Но хорошо, что свет проплывает мимо, и скоро кончится.
— Приехали? — вопросительно сказал шофер, тормозя и плавно разворачивая машину на освещенном пятачке перед заколоченным клубом.
Ленка вытащила мятые бумажки, клонясь к затененному стеклу, отдала, сколько сказал. И вышла, с облегчением ступая в густую черную тень огромного платана. Позади Валик хлопнул дверцей. Машина зарычала погромче и после тише — уехала.
— Лен, — он очутился рядом, в темноте, рука прошлась по плечу и локтю, нащупывая Ленкину ладонь.
— Лестница, — сказала Ленка, — там, вдоль стены нам, и там лестница.
Потянула, и не сумела шагнуть, потому что он не пустил, обнял, прижимая, и уже лицом нашел ее лицо, больно стукнул по носу подбородком, а руки были заняты, и потому она подняла лицо, подставляя губы.
— Думал, чокнусь, — шептал Валик, и снова молчал, потому что целовались, — все едем и едем… а ты молчишь, я думал…
Ленка закрывала глаза, прижималась к нему, и между ними совсем не было расстояния, никакого. Не было междугородних автобусов, трассы, не было школьных коридоров и стен, медсестры и котов с Петром и Валечкой, не было железной дороги до города Артема, и не было проходной в Севастополе, не было мамы, и отца, и еще мамы по имени Лариса с ее счастьем от Валика. Не было даже темного молчаливого воздуха в салоне автомобиля, да что там, не было между ними даже спокойной темноты старого платана, — она стояла вокруг, обнимая и укрывая. У Ленки заболела грудь, и она, отрываясь от губ мальчика, чтоб вдохнуть и тут же снова найти их рядом, в темноте, подумала мельком, болит, потому что нужно еще ближе, а тут пока что нельзя.
— Пойдем, — шепот был еле слышным, таял в листве, опускался вниз, где слабели ленкины ноги, сгибаясь в коленях, — пойдем, Валинька, пой-дем.
Они пошли медленно, не расцепляясь, путая шаги. Молчали, останавливались, чтоб поцеловаться еще и еще. И лишь на лестнице, перекосившей бетонные ступени на крутом глинистом склоне, Валик оставил Ленке только руку, пройдя вперед и нащупывая ногой, куда ступить.
Она хотела сказать, давай я, я лучше знаю. Но он уверенно и бережно спускался, ждал, когда она спрыгнет и перешагнет, и она не стала ничего говорить, просто послушно шла следом.
Потом, уже внизу, вокруг них шуршали высокие, под самое небо тростники. Дорога принимала шаги, возвращая их негромким эхом. И впереди уже раздавался лай, яснел звон цепи рядом с решетчатыми воротами.
Подойдя вплотную, Ленка присела на корточки, не отпуская руки Панча. Позвала вполголоса:
— Шарик, ну ты чего? Не узнал? Иди сюда, Юпитер.
Погладила через прутья косматую башку, встала, вглядываясь в приоткрытую дверь сторожки.
— Если там Вадик, мы попросимся, там лодочный сарай, — сказала шепотом, — а если другой сторож, я знаю, где дырка в заборе. Но Вадик было бы лучше…
На черном столбе клонился вниз решетчатый колокольчик лампы, фонарь будто разглядывал их, а еще — длинную немного нескладную фигуру на ступеньках сторожки. В ночном свете казалось — совсем чужую. И только, когда человек подошел к воротам, Ленка удивилась: