— Да, — сказала уверенно, — ну, давай, черт, мой Панч, Валик ты, от машинки Валик, ну-ну-ну, давай же, о, и еще, совсем чтобы, да и да и да…
Она никогда так раньше. И не знала что может так, но тело двигалось, говоря в унисон с голосом, а голос слышал его движения и затихал — не мешать, а потом снова становился громче. И новый крик улетел в темноту, когда он свалился на нее, дыша тяжело и неровно, упал, мокрый, притискивая к байковому одеялу вдруг тяжелым мягким телом.
Не было тишины, потому что гремело сердце, а рядом, когда Ленка пошевелилась, и Валик сполз, устраиваясь поближе, и она прижала ухо к его ребрам, билось его — стучало неровно.
— Какое счастье, — сказала Ленка, плохо слыша себя из-за грохота двух сердец, — Валинька мой, прекрасный, офигительный, мой ангел, какое счастье.
— Ты плачешь? Лен, ты чего? Маленькая Малая… ну…
— Утро, — невнятно пожаловалась Ленка, цепляясь за него и горько жалея себя. И его тоже, но себя больше. Он еще неизвестно любит ли, а она — она всех расшвыряет, лишь бы он. С ней.
— Темно еще.
— А скоро… — у нее кривились губы, и обнимая его, она заплакала, испуганно и безнадежно. Но прерывисто дыша между всхлипами, ждала, что скажет. Боялась спросить сама.
— Лен. Два дня есть у меня. Дальше могу еще наврать матери, хотя конечно, долдон я, она переживает. И потом, я рядом же буду. Эй? Лен?
Она уже спала, напрочь сморенная длиннейшим днем и стаканом густого портвейна, крепко обняв его подмышками и обхватив голыми ногами, — сразу же после слов о том, что не уедет сегодня.
Панч осторожно расцепил свои руки и провел ладонью по ее спине, закусил губу, опуская руку ниже. И замер, прижимая лицом пряди светлых волос, а руками охватив ее попу.
Засыпал сам, потом открывал глаза в темноту, напоминая себе о сказанных ею словах, о нем самом, о том, какой он, оказывается — для Ленки. И оттуда уходя мыслями в близкое горячее прошлое, совсем близкое, в котором она крикнула и стала говорить-говорить, и вдруг умолкала. Наверное, боялась сказать не вовремя, а на самом деле он просто помирал от каждого ее бессвязно сказанного слова, и пусть бы болтала и болтала, сама не понимая, что говорит…
Подумал, улыбаясь в щекотные пряди, лежи теперь, Панч, держи. И не спи, разве ж заснешь. И заснул, стискивая голые колени, чтоб Ленке удобнее было обнимать их ногами.
Над плавно изогнутым длинным пляжем, отделенным от многоэтажек и двухэтажных домов высоким обрывом с бетонными лестницами, лежала ночь, казалось, такая же длинная, толстый черный змей с бархатным животом. И бархат ночи приглушал звуки, иногда пропуская их внезапными россыпями. Смех и крики — кто-то спускался купаться, а дальше — драка, с возгласами и милицейский свисток. И снова ночь наваливалась, мягко придавливая собой вечернее время, и оно сплющивалось, умолкая.
Ленка проснулась резко, от мысли, что оба они умерли. Раскрыла глаза, тут же снова зажмуривая их, чтоб не увидеть солнечных полос в щелях стен и крыши. Но не было ничего, вокруг стояла ночная темнота, и она, обнимая спящего мальчика, прислушалась к ней, удивляясь. Казалось, спала целую вечность, и в отчаянии была готова услышать лай Шарика, мужские шаги, голоса. Понять — они лежат голые, безжалостным днем, который наступил и отберет их друг у друга, ведь надо думать, куда идти и где будет Валик, и знать — он скоро уедет…
Он спал, все так же обнимая ее руками, а ее ноги обнимали его колени. Дышал тихо. Ленка прислушалась, стараясь не вертеть головой, и не услышала знакомого мерного хрипа. А ночь не думала кончаться и Ленка, чуть успокоившись, притихла, расслабляясь и осторожно меняя позу. Ей по-прежнему было страшно, но кое-что про эти страхи она знала. Страхи ночи, те самые, которыми изводила себя мама, рассказывая телефонной Ирочке с горестной гордостью:
— Проснусь в два часа, и все, до утра, лежу, мучаюсь, думаю…
Ленка однажды увидела картинку в статье, в журнале «Наука и Жизнь», о том, что ночные мысли это — гиря, прикованная к ноге. Ходишь по кругу, таская ее за собой, и ничего не меняется, хоть удумайся насмерть. Но мама ленкиным и научным объяснениям не поверила. А Ленка сто раз убеждалась в их правильности, просыпаясь ночами. Они менялись, эти ночные унылые мысли, но да, никогда ни к чему не приводили.