Сейчас их интересовал Валик. И то, что случилось. Брат, мерно билось в голове, эхом ударам сердца, он твой брат… и вы с ним. Спали, занимались сексом. И кажется (тут Ленка испуганно прислушалась к себе) ты уже думаешь, Малая, как он проснется и вы снова сделаете это. А еще секс был без презерватива. У тебя удачные дни, но вспомни, что Светища рассказывала про удачные дни. На самом деле, да и пусть бы ребенок (тут Ленка закрыла глаза, увидеть совсем маленького Панча, с темными смешными кудряшками и толстыми кулачками, в одном почему-то ложка, и сама себя испугавшись, тихо истаяла от нежности), но это будет ребенок от собственного брата! А как говорить об этом всем? Маме. Двум матерям. Отцу. И все посторонние будут перемывать кости им с Валькой, да то и ладно бы, но родители, им ходить мимо соседей, на которых Ленка плевала всегда, но мама-то не плюет. Имеет ли право Ленка так подводить мать и отца? А мама Панча? Она четырнадцать лет бьется, как рыба об лед, и тут такое…
Ленка поймала себя на том, что в третий раз думает о матери Валика. Вот так и есть, это те самые бесполезные ночные мысли, ходят по кругу. Их надо прогнать сном, но если она заснет, ночь кончится…
Она не засыпала, но почему-то каждый раз, когда открывала глаза, к тому что вокруг, прибавлялось еще что-то, и было тоскливо от неумолимости времени, но увлекательно наблюдать за этими переменами. Сонной Ленке казалось, что они лежат на дне великанского стакана, вокруг возносятся прозрачные стены, а сверху кто-то огромный по капле вливает в стакан, полный ночной темноты, как черного чая, — другое. Дальний шум моторной лодки. Шелест предутреннего ветерка. Раскачанный проходящим по каналу кораблем прибой, корабль ушел, а волны добрались до песка. И вот, вслед каплям звуков — изменение света, вещи, выступающие из темноты, и те самые тонкие полоски меж досок — становятся светлее и ярче.
А он спит. Ленка пошевелилась, в очередной раз открывая глаза. В уши кинулся птичий беспорядочный гомон. Утро. Все же пришло. А это значит, он скоро проснется. Ее брат, младший, которому даже пятнадцати нет, а еще — ее любимый Панч, длинный, как чортишо, с длинными руками и тонкой талией, с шеей, по которой темные спутанные пряди волос. Стали длиннее. Не стрижет.
Она вздохнула, прогоняя ночные мысли, которые стремительно выцветали, становясь слабыми и еле видными. Стала думать другое, бестолковое и важное. Гори оно огнем, вообще все, пока есть у них эти два дня. Когда их придет будить Петичка, что-нибудь придумается, а до того у них куча времени, наверное целых еще шесть часов!
Ленке показалось, что Панч перестал дышать и она сама замерла, не дыша. Мальчик пошевелился, укладывая голову удобнее на ее плечо. Где-то там, ниже, где бедра, был теплым, таким, совсем тепленьким, и хотелось прижаться, чтоб совсем-совсем близко.
— Если я сейчас не встану, будем лежать на мокром одеяле, — сказал Панч в Ленкино ухо, и она от неожиданности рассмеялась, почти всхлипывая и обнимая его.
— Там в углу доска отломана. Пролезешь? И у забора кусты. Я отвернусь, если ты…
— Тебе можно, Малая, — разрешил Панч, выпутываясь из ее рук, ног и волос.
Сел рядом, в полумраке деревянного шатра, продрал руками черные кольца волос и на четвереньках выбрался с одеяла в ангар. Переминаясь, сунул ноги в растоптанные кроссовки. Сказал сверху, отрезанный выше коленей краем борта:
— А будешь так смеяться, вернусь и все тебе откусю. Или откушу да?
— Пооткусюю, — сказала Ленка вдогонку и сама быстро встала на четвереньки — смотреть, как в углу голый Панч пытается протиснуться в узкую яркую щель, к голосящим в кустах воробьям.
Пока его не было, она быстро выкопала в сумочке пудру, промакнула нос и щеки, осмотрела зубы, проводя по ним языком, глаза, с которых вечернее море смыло тушь, и быстро спрятала пудреницу обратно. Натянула трусики. И вылезла навстречу вернувшимся ногам с развязанными шнурками.
— На, — сказал Панч, стряхивая кроссовки, — не ломай ноги на каблуках.
Ленка, смеясь, ушлепала в угол, стараясь не наступать на шнурки.
Вернулась, снова влезла под лодку, немного стесняясь смотреть, как он сидит, скрестив по-турецки длинные ноги и кинув на них руки с опущенными кистями. Села рядом, подбирая под попу ноги и наклоняя голову, чтоб растопыренными пальцами распутать волосы. Такой красивый, подумала испуганно, блин, он такой красивый. Был там без меня. Кажется, еще красивее стал, а растет, и вдруг станет еще красивее… Как вот с ним, с таким… И такой спокойный. Все умеет. Руками. Ну, много умеет. Давно уже наверное…