— Там… кресло там. Задвинула.
— Умная маленькая Малая…
Они уже были совсем вместе, влипая друг в друга так плотно, что Ленке хотелось кричать, орать от того, что невозможно проплестись насквозь, и виделись в голове две грудных клетки, ребра, как прутья корзины, прошедшие друг через друга — не разобрать, где чьи. И Валик остановился, прижимаясь к ней горячим животом, снова уткнулся в шею, ища губами ухо.
— Лен. А тебе можно? Ну так, без всего?
— Да. Последний сегодня день. Живот болел.
— Что?
Она тихо засмеялась, притискивая его к себе и отпуская, и снова притискивая.
— Потом. Можно, Валька, можно.
— Я…
Он больше не успел ничего сказать, был занят. И она была занята. И пока тела двигались, найдя в нутре дивана какую-то тайную, до этого спящую пружину, теперь она ритмично попискивала, — в голове Ленки вертелись, вспыхивая, белые круги и черные треугольники, пролетали радуги, наискосок и стоймя, проливалась над ними вода, белая, летела сверкающими брызгами во все стороны. И Ленка, прикусывая губу и закрывая глаза, а после распахивая их, собирала все, что умела, все, чему было научено ее тело в постели Сережи Кинга, чтоб отдать сейчас мальчику, у которого она — первая. Чтоб успеть с ним, потому что он быстрый, а она медленнее, но сейчас хочет бежать рядом, оторваться от земли вместе и вместе улететь, ахнув о землю все, что мешает. И пусть кто угодно сейчас зайдет, мама или Светка. Плевать.
Мокрые, они лежали совершенно неподвижно, впереплет ногами, обхватив друг друга руками очень сильно. Где-то далеко скучно и мерно лаяла собака, а еще слышно было, как свистят маневровые тепловозы на развязке у портовых ворот.
— Ахха, — Валик выдохнул, пошевелился. И засмеялся — Ленка еще крепче обхватила его, с наслаждением ощущая, как сильно напрягаются ее руки, прижимая. А зато коленки дрожат.
— Что?
— Коленки… — слово не получилось сразу и она засмеялась тоже, — Валинь-ка мой. Колен-ки. Трясутся. Ой.
— Ты моя маленькая Малая.
— Ты мой прекрасный Панч. Самый красивый. Самый любимый. Один такой. Нет таких больше.
— Болтушка.
— Сам дурак.
— Я люблю тебя. Я очень сильно люблю тебя. Леночка. Моя Леночка.
— Мой. Ты навсегда мой. Понял? Убью.
— Чего?
Она, наконец, отпустила его, роняя совсем затекшую руку, но другой нашла его пальцы и сжала, повертываясь, чтоб лежать на спине, но лицом к нему, видеть в темноте, как блестят глаза.
— Если влюбишься в кого-то, я тебя убью, — объяснила серьезно.
И он серьезно покивал головой, шурша смятой подушкой.
— Понял. Но я не влюблюсь. Я тебя навсегда люблю. На всю жизнь.
— Я тоже.
— Ты чего смеешься? — он лег на бок, провел пальцами по ее боку и бедру, тронул щеку, убирая волосы.
— Ты когда пришел в первый раз, я подумала, ох нифига себе, дылда, кого это сторож приволок. Вот думаю, щас закроют меня в этой халабуде, а где же мой дурацкий мелкий брат, ходит там где-то. А это ты!
— А я иду и вижу, такая барышня сидит, ой-ей. Волосы по плечам, прям как в кино. Пальто какое-то длинное. Мне показалось, тебе лет двадцать, такая взрослая совсем. А потом ты про собаку. Это вы мне? И говоришь, ойй…
— Черт, я и забыла.
Они смеялись, утыкаясь друг в друга, умолкали, шептались, перебирая подробности. Трогали друг друга и молча слушали, как отзываются прикосновения. Снова тихо рассказывали о том, какие они, — какие были сначала, когда совсем еще не знали друг друга, и какими стали, становясь все ближе. И это было таким счастьем: что все непонятности кончились, и они теперь принадлежат — Валик Ленке, а она ему.
А потом он замолчал совсем по-другому, и Ленка поняла его молчание, мягко легла навзничь, притягивая его руку. Охрипшим, немного виноватым голосом он спросил:
— Можно? Это ничего, что я вот…
— Глупый ты Валька. Любимый мой Панч. Конечно, можно.
Она не кончила в этот раз, с невероятным удивлением и восхищением улетая вслед за ним, гордясь тем, что это она, Ленка Малая делает так, что ее мальчик летает, так высоко, так прекрасно. И оказалось, это такое наслаждение ей, и такая разница с тем, что происходило в постели Кинга, где были его руки, которые все знали, и умели, и делали, и она после кончала, а он был доволен, как сытый кот, и полагал, наверное, как доктор Гена, что это и есть секс, и всякие его вершины. И держа в руках своего Панча, такого мокрого, счастливого, совсем без сил, такого любимого, Ленка пожалела и Кинга тоже, подумала, да наверное, никто и никогда так. Только мы. Я и Валька.