— Ты спишь совсем, — она трогала губами его скулу, умиляясь тому, какая та мокрая, потому что он только что выгибался, как в судороге, и она сделала это с ним, — не хочешь в туалет? Я посторожу.
— Не. А нормально, если мы заснем?
— Конечно, — соврала Ленка, — я схожу и после снова кресло задвину.
Она тихо вышла в коридор, плотно закрывая двери. В окне кухни светило осторожное серенькое утро. Ленка заторопилась, чтоб успеть лечь, пока в комнате темно и ночь укрывает их.
И, выходя из туалета, натолкнулась на Жорика. Он стоял, держа руку на выключателе. Так тихо подошел, совсем неслышно…
Ленка вздрогнула, шагнула в сторону, ожидая — он тоже сделает шаг, чтоб разминуться. Но он все стоял, блестя в полумраке глазами. И вдруг улыбнулся. Сказал шепотом, отступая, чтоб она прошла:
— Диваном скрипим, сестричка. Ну-ну.
— Ты не проснулся, что ли? Иди спать, — Ленка разозлилась так, что даже не смогла испугаться. Хотела схватить его за резинку обвисших трусов, притянуть к себе, прошептать в ухо, ну скриплю, а тебе завидно да?
Но отвернулась, и узко открывая двери, протиснулась в комнату, подперла двери креслом, подергала, проверяя.
— Нормально? — шепотом спросил Панч, обнимая ее рукой и прижимая к себе.
— Да, — она с готовностью прижалась, закрыла глаза, улетая от его тела, от живота и коленок, от ступней там внизу, — спи, мой Валька, а я тебя люблю.
— Я тебя люблю, Маленькая Малая.
— Такое счастье…
За окном, за его полосатыми оранжевыми шторами светлело утро, по капле, и казалось, это писки стрижей, которые становились все гуще, из одиноких ночных — ожерельями тоненьких звуков — вытаскивают свет. Ленке, когда она закрывала глаза, виделись тонкие нитки с разными бусинами, легкие, крутились и замирали, попискивали, умолкая. Открывая глаза, вместо унизанных ниток видела наискось смятую подушку, смутно белеющую, и по ней — темные волосы в беспорядке, профиль и выставленное плечо, с которого сползла простыня. Вытягивала шею, получше разглядеть, и, сонная, закрывала глаза, чтоб на веках видеть профиль с тонким носом и полуоткрытыми губами. Затихала, слушая дыхание, и снова перед закрытыми глазами качались нитки с бусинами, а через них летело перо, серое, упругое, резало сонный воздух, вкусно звуча, будто просекало плотную и легкую воду. Горлицы, думала Ленка, снова открывая глаза, а они неумолимо закрывались, проснулись горлицы, а скоро и воробьи, и тогда совсем-совсем утро…
Это беспокоило, но не могло вытащить ее из сна совсем, только крутило его, как веслом воду, сон становился странным, мешаясь с прожитым днем и страхами о будущем, которое приближалось.
«Сегодня он уедет»…
Она сердито зажмурилась, стараясь не спать, и прижалась локтем и бедром к Валику, бережно, чтобы не разбудить. Пальцами ноги тронула его ступню. Уедет… До этого надо как-то пережить утро, да пусть бы оно не наступало вовсе, но ведь наступит, и нужно дождаться, чтоб мама ушла на работу, а Светка с Жориком уехали в больницу. Тогда проще, быстро перекусить, умыться, в туалет, ну что там еще. И выйти, на автовокзал, там сидеть уже под высокой пальмой на деревянной скамеечке квадратом, в самом дальнем углу. Слушать объявления и смотреть, как мимо проходят люди. Потом Ленка останется одна. Но Панч будет совсем рядом, три часа на автобусе, это намного ближе, чем Ялта и Севастополь, всего три часа. И если невмоготу или еще что, Ленка всегда сможет купить билеты и махнуть в Коктебель. Но лучше бы он не уезжал. А ночь — не кончалась.
Проснулась она от того, что Валик целовал ее в щеку, потом — очень бережно, в уголок рта. Ленка сморщила нос от щекотного касания, улыбнулась и тут же нахмурилась, а сердце заныло, смиряясь. За окном не просто утро, а день в полном разгаре, и оранжевая штора пылала, будто ее подожгли.
Ленка села, натягивая простыню до самых плеч, испуганно прислушалась к шагам и шуму в коридоре. Валик сидел рядом, в белой футболке и семейных трусах в клетку, уперев руки между согнутых острых коленей. Волосы свешивались, рассыпаясь по плечам, очень яркие на белом.
— Сколько времени? — Ленка спросонья никак не могла сообразить, кто там громыхает в кухне и льет воду в ванной.
— Одиннадцать, — Валик пальцем отвел ей волосы со скулы, — нормально, у меня билет на полвторого.
— Проспала. Вот же. Мама на работу, к восьми, а мы тут как сурки. А вдруг бы зашла? А вдруг заходила?
Панч покачал лохматой головой.
— Не заходила. Мы бы услышали.
— А вдруг молча ушла, а потом как начнет…