— Лен, — позвал ее знакомый голос, — сюда иди, я тут.
Ленка встала, облизывая пересохшие губы. За буйной бирючиной с глянцевыми жесткими листочками, под кривым развесистым абрикосом маячила черноволосая голова. Панч помахал ей, и она ступила на узкую короткую тропку, продралась через кусты к такой знакомой трубе, обшитой рваными кусками серого толя, перехваченного проволочными кольцами.
— Смотри, как, — Валик похлопал рукой по картонке, настеленной на трубу, — наверное, тут сидят, прячутся. Повезло нам, сейчас никого, и тенек. Давай тут посидим, у нас еще два часа целых.
Ленка испуганно подняла глаза к спрятанному в ветках балкону Кинга, и быстро их отвела. Ей казалось, Панч сразу поймет, куда она смотрит и зачем.
— Не надо. Пойдем. Тут алкаши.
— Ты простыла? Чего голос хриплый?
— Пойдем, Валь.
По дороге они купили в киоске пирожков с ливером, две бутылки лимонада, и еще свернули в вокзальный туалет, страшно вонючий и замусоренный.
И наконец, сели туда, куда и думалось Ленке ночью. Спинами к большому залу ожидания, на дальний угол квадратной лавки, окружающей пальму и кустики олеандра, натыканные вокруг лохматого ствола. Поставили на лавку пакет с пирожками и медленно ели, запивая сладкой пузырчатой водичкой, мгновенно выступающей бисерным потом на лбу и верхней губе.
— Лен, — сказал Панч, вытирая руки подсунутым носовым платком, — там у тебя, я видел на кресле, сандалии такие, с кожаными хвостиками. И крылышки. Так здорово. Это какой-то костюм, да? Вот на тебя посмотреть бы.
— Не успела я. Там еще пряжки нужны, надо пришивать.
Валик внимательно смотрел сбоку. Поднял бутылку, но пить не стал, повертел на колене.
— Ты их сама сделала? — уточнил.
Ленка пожала плечами.
— Угу. Только не сделала еще. Мама права. Как-то я ничего до конца.
— Совсем сама? Или только, ну там, пряжки всякие.
— Сама. Но видишь, бросила, валяются. Ты чего замолчал?
Теперь она смотрела на его тонкий профиль, беспокойно слушала знакомое, с мерным хрипом дыхание. Вот повернулся, совсем серьезный и глаза такие глубокие, темные.
— Ты сделаешь. Обязательно. Я про другое подумал сейчас. Лен. Мы же друг друга совсем не знаем. Я не знал, что ты умеешь такое вот. Совсем настоящее. Ну шьешь, ты говорила, да. И фотографии. Но это такое, в общем обычное, правда ты хорошо делаешь, но все равно. А тут, вдруг.
— Сапожник, — уныло сказала Ленка, — ты прям, как мама. Стыдно, моя дочь и вдруг сапожник. Я виновата, что ли, если мне это нравится? Ты меня не пугай, Валь. Ну вот. Теперь смеешься.
Панч сунул ей бутылку с водой.
— Пей. Взяла испугалась. Глупая какая. Я наоборот, я офигел просто. Не знал. Теперь знаю. Еще, наверное, тыща всяких штук есть, которые у тебя твои личные. И все я собираюсь узнать.
Ленка выдохнула. И тоже засмеялась. Черт знает что. Вот это она влипла, с Валькой Панчем. Он только немножко стал серьезным, а она уже в панике. Уже думает, что с ним, что он думает про нее, про Ленку Малую. Это все, конечно, от любви. Теперь что, все время так бояться? Да и ладно, решила Ленка, глядя на худую щеку и чувствуя, как глаза затягивает прозрачная пленочка слез, и пусть, главное — я его так люблю, что сердце может разорваться.
— А я ничего такого не могу, — сказал Панч, — прикинь, ничего. Такой вот я обыкновенный. Что?
— Валинька. Ты мой ангел. Понимаешь, это оказалось не слово, а по-настоящему. Ангелам не нужны странности. Они сами такие — сказочные. Ты не понимаешь просто, какой же ты.
Она подумала еще, надеясь найти слова, но не сумела, а только вспомнила из совсем далекого детства беленькую маленькую старушку, в крошечной комнате, куда мама приводила ее, «побыть с бабушкой Тоней», пока они сидели в гостях у дальней родни. И Ленка тихо сидела на скамеечке перед старинным огромным зеркалом, на столике перед ним толпился волшебный мир фарфоровых статуэток — собачки размером с грецкий орех, кошечки еще меньше, бледные дамы с румяными кавалерами, балерины в фарфоровых пачках с поднятыми над блестящими головками лебедиными руками, лошади с каретой… А над зеркалом, в высокой вышине, как над поставленным стоймя тихим вытянутым озером, висела картина, где по мосту бежали дети, а в левом углу круглились черные клубки туч, но над мостиком и над головами бегущих детей склонялся мальчик в золотом венке и с большими белыми крыльями, яркими на синеве ясного неба.
— Вот вы со сестричкой своей, — выпевая слова, говорила маленькая бабушка Тоня, показывая вверх поблескивающей спицей, — бегите по мостику, а над головушками бедными — андел. Спасает.