Ленка снова легла, зажмуриваясь. Хотелось накрыться одеялом с головой и замереть, или умереть вовсе, только бы не выходить под взгляды, не вступать в утренний разговор, и потом идти солнечными улицами туда, в переулок, где рыжий двухэтажный дом с табличкой, забранной стеклянной панелькой. В голове сочный голос Кинга произнес из вчерашнего «с мылом не намывайся, как встала, так и пошла, ясно тебе?». И эти его указания делали так, будто все уже решено, не надо ждать результатов, будто Ленка уже безнадежно больна, и ведь у них с Валиком был секс, и что же теперь? Как? Как говорить ему?
— Лена, — сказал у самой двери мамин голос, — я ухожу, ты уже встала?
— Я скоро, мам, — сипло ответила Ленка, стараясь, чтоб голос был сонным, — встаю уже.
Часы на книжной полке показывали половину восьмого, еще десять минут и мама уйдет, как всегда торопясь и чертыхаясь в прихожей, роняя расческу и двигая в углу обувь.
Нужно взять с собой Рыбку, решила Ленка, натягивая одеяло до подбородка, пусть просто посидит рядом, а одна я не смогу туда.
— Уехала Оля, — скорбно сказала тетя Вера, щипая край засаленного передника, — велела тебе передать, вот, держи.
Ленка приняла из мокрой руки помятый конверт, плотно заклеенный, без надписей, с удивлением снова посмотрела на большое плоское лицо и моргающие светлые глазки в невидных серых ресницах.
— В деревню, теть Вера? А когда вернется?
В голове уже крутилось трусливое облегчение, ну что же, придется дождаться Рыбку и тогда уже…
— Навовсе уехала, Леночка, уж так сидела и молчала, а потом собралась в минуту. В Белгород, в техникум, тама экзаменов не надо, сказала так. Я растерялася, думали с папой, она с Надей годик побудет, поможет с дитями, а она видишь, то вроде хотела, а потом взяла и передумала. Вчера вот как раз. Вечером уже. Одно с ней горе, такая нравная, старшие попроще.
— Мне не позвонила даже, — потерянно сказала Ленка, не слушая собеседницу, и тетя Вера с готовностью закивала, снова теребя краешек передника:
— Не позвонила. Я говорю, ты что ж молчки, а подруги твои чего ж? Лена и Вика, то все втроем, все вместе, а тут пырх хвостом и все.
— Дюже вумная выросла! — за широкой спиной Олиной матери маленький дядя Валера не был виден, но она сжалась, сразу же берясь за дверную ручку.
— Ну то так, Валера, и ладно тебе. Ты, Лена, иди, вот письмо я тебе отдала.
У кургана Ленка распечатала конверт, просто так, без всякой надежды. Прочитала строчки, написанные круглым и крупным Олиным почерком. Всего-то пара строк.
«Лен, я тебе позвоню потом. Сил никаких нет, ходить тут и все такое, я как разберусь с общагой и что там еще то позвоню. Или напишу. Викочке тоже передай приветы, пусть ведет себя хорошо. Оля».
Листок бумаги сложился в восемь раз, Ленка попыталась сложить еще, но тугой квадратик раскрывался, и она сунула его в карман сарафана, огляделась, пытаясь себя отчаянно уговорить, что все будет нормально. Ну и что, что мир разваливается на глазах, как раз это означает — в нем хоть какая-то мелочь должна остаться хорошей, для надежды. «Только это не мелочь вовсе» сочувственно подсказал внутренний голос, но Ленка тряхнула головой, не желая слушать. Нет. Не может быть все плохо. Ерунда! Резинки, и не так часто она с Кингом. Нужно просто скорее пойти, сдать мазок и завтра снова наступит нормальная, такая, оказывается, прекрасная и счастливая жизнь, со всеми ее проблемами и хлопотами. Именно — счастливая.
В переулке на склоне, где темные деревья софор с резными перьями листьев закрывали двухэтажное здание с синей табличкой «Кожвендиспансер», было безлюдно, но Ленка не смогла и обрадоваться этому, просто вошла скорым шагом в почти ночную с яркого света темноту маленького холла и резко нагнулась к освещенному окошку регистратуры.
— Мне… на прием. К врачу.
Замолчала, молясь, чтоб накрахмаленная медсестра не стала задавать всякие вопросы, а за спиной кто-то мягко ходил, вдалеке кашляли, и вдруг кто-то засмеялся, таким свободным обычным смехом, что какая-то часть в Ленке, не занятая разговором с сестрой, бледно удивилась, ну надо же, как смеется, будто не тут.
— Карта есть?
— Нет.
— Второй кабинет, — не поднимая головы от журнала с расчерченными графами, исписанными шариковой ручкой, ответила крахмальная девушка и поправила под краем косынки темные кудряшки.
Ленка отступила и, подняв голову, независимо и деловито пошла по коридору, в котором полумрак и пустота, и никого на разнокалиберных стульях у стен, только дальнее яркое окно закрывали два силуэта, видно, там стояли те, со смехом. Перед медной двойкой с лебединой шеей, что красовалась на высокой старой двери, сбила шаг и сглотнула. Дернула на себя дверь. Спохватившись, стукнула костяшками в звонкое дерево.