— Ну, все? Пошли, а то Карамеля меня сожрет. А вот еще, слушай. Тебе Маргоша, как вообще?
— В смысле как классная? — спросила Ленка и смешалась, ругая себя за тупость, и правда, бывает она наивнее Инки Шпалы.
Санька хмыкнул, поднимая густые брови.
— Да поняла я, — поправилась Ленка, — ну… я не знаю. А тебе?
Андрос кивнул, пропуская ее к выходу:
— Мне очень даже. И давно.
Ленка хотела удивиться, сказать насчет Олеси, но двери уже открывались и вообще, чего нос совать. Сказала только:
— Она слышала, Сань. Ну, когда ты про туфли.
— А я знаю, — ответил Андрос и ухмыльнулся, — знаю.
Домой Ленка ушла сама, пешком, чтоб как-то обдумать плохие новости. Ветер залезал ледяными пальцами между пуговиц, тыкался в шею и под капюшон, был злым, настырным, не стихал, подвывая и мечась в голых деревьях. Ленка от него совсем устала и почти побежала, подворачивая ноги на мерзлом кривом тротуаре. Мысли из-за ветра никак не хотели выстраиваться верно и тоже спотыкались, и от них Ленка устала тоже.
Нажимая кнопку звонка, потому что ключ в скважине не поворачивался, а значит, мама уже пришла, порадовалась тому, что Бока не знает, в какой школе она учится, а значит, пока этого не узнает и Чипер. Прочее додумаю в тепле, решила с облегчением, ступая в тесную прихожую.
И сразу насторожилась. Мамино настроение она умела угадывать по шагам и даже по ее молчанию.
— Мам? А у нас такие новости. Классная уходит, и будет новая, молодая совсем… Мам? Что случилось?
Алла Дмитриевна вернулась из кухни, уничтожающе глянула на дочь и молча прошла в свою комнату. Что-то там бросила на столик. Чем-то стукнула. И снова вернулась, не глядя на Ленку, строевым шагом прошла к ее двери и распахнула настежь, хлопнув о стену пронзительно-розовую блондинку с ногами в сеточку.
— Ну? Может, объяснишь? Это вот.
Ленка, скинув сапожки, повесила пальто и прошла за мамой. Встала, с мгновенно пересохшим горлом, глядя на рассыпанные по дивану снимки.
Лежали глянцевые, яркие черным и белым, и было их много. Ну да, еле поместились в пакет из-под фотобумаги, невнятно подумалось Ленке.
Везде на снимках был Валик Панч. Смеялся на фоне воды, воздев руки, увешанные ракушечными ожерельями. Сидел, глядя на волны. Стоял, тонкий, с закатанными штанинами, босой (Ленка вспомнила, как орала на него, чтоб быстро обулся и не лазил, дурак, по холодной воде), показывал рукой на выпирающий бок черной скалы. Смотрел прямо в объектив, улыбался. И этот снимок Ленка полюбила больше всего, крупный, все-все на нем видно, и можно трогать пальцем всякие Валика мелочи — пушок на верхней губе, щербинку на переднем зубе, и одна бровь немножко другой формы, а еще…, и еще…
Его она напечатала дважды, как почти все, и второй отпечаток спрятала отдельно, в книге, чтоб под рукой. По вечерам, когда засыпает.
Еще там была Ленка, тоже россыпью, надо же, как много успели наснимать. И поверх рассыпанных улыбок, лохматых голов, скул, уха, пальцев на сумке и колене, поверх линии горизонта и уходящего к ней старого пирса с домиком-скворечником, лежали фотографии, на которых — два лица, с двумя счастливыми улыбками, крупно, щекой к щеке. Пальцы Валика у самого края кадра, так что понятно, он Ленку обнял и прижал к себе крепко, а она смеется.
Мама нагнулась и взяла верхний снимок, перевернула его, придвигая к Ленкиному лицу. Мелкие буквы сливались в одну волнистую линеечку, а под ней другая, и так до самого низа белой изнанки.
— Я… я бы и не поняла, ну мало ли, мальчик. Обругала бы. Конечно. Знаешь за что. Но — это! Ты как могла вообще? Я не понимаю!
Она дернула рукой, снимок упал на пол, перевернулся, показывая две улыбки.
А потом мама без перерыва что-то говорила, и у Ленки в голове это что-то путалось, как у совсем маленькой, кололось отдельными злыми словами, такими, что она успевала удивиться, какие они… ненужные, грубые и совсем не про то. Она сначала стояла, перед маминым белым лицом, а когда та начала кричать, отвернулась, у шкафа машинально разделась, складывая вещи на полку. Накинула и застегнула халат, плохо попадая пуговицами в петли. Ушла к окну, взялась потными пальцами за штору, прижимаясь животом к подоконнику. Но мамин голос догнал, кидался сзади, тыкаясь в голову и уши, и снова она говорила какие-то несуразные, безжалостные вещи, на какие Ленка не знала, что отвечать, потому что ведь маялась и сама, долго, и даже когда все решила, то продолжала пугаться своего решения, особенно просыпаясь по ночам и глядя в неясный потолок дневными, без сна, глазами. Но слушать мамины злые слова стало невыносимо, и она закричала, дергая штору: