— Рыбочка, мне пора. Но я вот что хочу. Давай завтра метнемся на Змеинку, сразу после уроков? Или сачканем с последних, у нас классный час, ну его.
— А у нас физкультура.
— Во! Семки украдем тоже.
Оля улыбнулась. И Ленка тоже, внимательно глядя и кивая этой улыбке.
— А чо будет? Хотя… ага я поняла. Уже ж апрель совсем. Поедем да. Но ты мне все расскажешь, партизанка! Семки зашлем в магазин с остановки, и расскажешь, ясно?
— Да, — с облегчением ответила Ленка, — расскажу. А ты меня зарежешь. Но я все равно расскажу.
Глава 11
Это было странное место, и тройка девочек, почти уже девушек, но в беленьких школьных рубашках и темных юбках — синей широкой у Рыбки, малиновой расклешенной с глубокими карманами Ленкиной и узкой, карандашом с разрезиком сзади — викочкиной, делала старый пирс еще более странным.
Тут не было ничего, кроме воды, ржавых старых суденышек, криво и косо приткнутых к искрошенному бетону, и апрельских трав до самой далекой дороги с белым кубиком остановки. Вода гулко бродила в дырявых трюмах, хлюпала, шлепала и, проливаясь куда-то, журчала, захлебываясь и снова шлепая. А еще запахи. Морской соли и вянущих на солнце свежих водорослей — они блестели мокрой зеленью. И из степи, что начиналась у остановки и раскидывалась вдоль берега, иногда прерываясь огородами и домами, пахло летучим легким медом, там, в небольших оврагах и старых бомбовых воронках цвел дикий терен.
Бросив сумки в тени ржавого борта с облезлой надписью «Горизонт», девочки ушли на самый конец пирса, не торопясь, заглядывая в железные проулки и пещеры с рваными краями. Постояли, а вокруг мягко кидалась мелкой волной сверкающая вода. И пошли обратно, к облюбованному пригорку, уселись, подбирая юбки над голыми незагорелыми еще коленками. Жмурясь, запрокинули головы, подставляя весеннему солнцу светлые лица.
— Лепота! — Оля скинула туфли на широком каблуке, пошевелила пальцами, — пятку стерла, блин, надо было колготки не снимать.
— Или босиком, — предложила Ленка, тоже стаскивая туфли.
— Еще рано, — наставительно сказала Викочка, вытягивая руку и подгибая пальцы, — на земле сидеть можно, если в месяце нет «рр». А сейчас — апррель.
— Я же не про сидеть, — возразила Ленка, — я про ходить. А ходить можно круглый год. Закаляться. И пятки будут, как у верблюда. Очень женственно.
— Зато здоровые, — сонно поддержала ее Оля.
— Еще какие здоровые. Здоровущие!
Они лениво болтали о совершенных пустяках. А потом и вовсе замолчали, ленясь говорить. Так было вокруг хорошо, и место, одно из их личных мест, такая была у них традиция уже несколько лет, выискивать по окрестностям тайные места, в которых все-все прекрасно, и когда становится совсем тошно в местах, которые для всех, уходить в свои. Это придумала Ленка, как многое у них. Очень радовалась, что всем троим это пришлось по сердцу. Они и не говорили почти никогда о важном в своих тайных местах, им хватало того что можно вольно сидеть, ощущая закрытыми веками теплый ветерок и слушать, как поют жаворонки, а над водой кликают чайки.
Некоторые места были летними, как тот маленький пляжик под маяком, весь усыпанный красными и белыми камушками с прожилками. А были зимние — дальний закуток старого парка. Там заброшенный тир, и за ним толпа мрачных елок, и вдруг неожиданно в конце аллейки — поляна на обрыве, с которого видна вся огромная бухта.
Ленка сидела, трогая у бедра упругую молодую траву. И думала, вот совпадение, которое так радовало ее в зимнем Коктебеле. Она ищет тайные места, а мальчишка Валик умеет придумывать их. И потому что радость ее была такой сильной, такой яркой, потом стало больно, когда он не писал, потом немножко все стихло, после этого короткого письма, как будто такая передышка, и — новая надежда и новое ожидание. Но оно тянется и тянется и снова приходит боль, но уже глухая, как старый синяк. Надавишь и ноет. И хочется поберечь, не трогать, не давить и не тыкать пальцем в болящее место. Чтоб не ныло.
Может быть, это плохо, спросила она себя, может быть, если я его люблю, как сама себе призналась, и он меня любит, нужно каждый день упорно и напряженно думать. Хотеть. Тыкать в больное снова и снова, чтоб наоборот, чтобы болело, и из-за этого не уходило. Не забывалось.
Да. Подумала, лениво сердясь и почти задремывая в теплой свежести зрелого весеннего полудня, ага, а потом возненавидеть за эту постоянную боль. Черт и черт, кто поймет, как быть-то? Что делать?