Машина прыгнула на ухабе и закачалась, пробираясь по разбитой грунтовке.
— Но все хорошее… не забывается… приехали, Ленуся.
Хлопнула дверца, Пашка обошел кабину и вытащил Ленку за руку. Она качнулась, поджимая ногу в расстегнутом сапожке.
— Подожди, застегну, а то свалюсь еще.
— Давай сюда.
Пашка повалился на колени, держа ее ногу, жикнул молнией. Ленка сверху смотрела на стриженую макушку и плечи, обтянутые старым рабочим свитером. Сбоку пришел ветерок, полный медового запаха. И она оглянулась, ставя ногу и держась за Пашкино плечо.
Вокруг в темноте смутно белели облака цветущего терна и чуть выше — алычи, на невидимых тонких стволиках, казалось, купы цветов плывут в темном воздухе, держа себя густым запахом. Шумело море, плеская себя на полукруг светлого песка.
Пашка поднялся, обнимая ее плечи.
— Не замерзла? У меня ватник старый. Хочешь?
— Как красиво.
Она говорила шепотом, будто запах мог испугаться и улететь, забирая с собой неясные облака лепестков. Пашка прижал ее крепче.
— Ага. Классное место. Народ на нормальных тачках не ездит, жалеют подвеску, а мой динозавр везде пролезет. Иди сюда.
Он тоже говорил негромко и голос прятался за мерный шум волн. Ленка слышала слова, но не разбирала интонаций, только руки его обнимали все крепче, и она подумала невнятно, куда же сюда, и так уже стоят совсем вплотную. По ее подбородку скользнули пальцы, поднимая лицо. А сверху было Пашкино, совсем рядом. В черных зрачках плавал свет, блики от невыключенных фар.
— Паш…
— Что? Ну, что? Ленуся…
— Подожди. Я…
Она не стала вырываться, открыла губы навстречу поцелую. И стояла, внимательно прислушиваясь к тому, что с ней. С ними. Вдохнула коротко, когда поцелуй завершился. И шагнула назад, отступая. Потому что это все было вовсе не так, совершенно не так, как там, под старой сосной, устелившей длинными иглами замусоренную полянку. Сердце стукало коротко и быстро, но не грохотало в ушах, и ноги стояли крепко, не кружилась голова.
Пашка быстро оглянулся, поворачивая руку, и Ленка подумала, а вот он у него, ватник, зачем.
— Иди сюда. Смотри, тут трава, тепло, ветра нет. Я постелю.
— Паш, не надо. Поехали домой.
Он уже бросил старую одежку и выпрямился. Ватник лежал, раскинув рукава, и над ним свешивались полные цветов ветки, пахли невыносимо сладко. Ленка свела брови, стараясь справиться с лицом, сделать так, чтоб не кривились губы. Он такой стриженый. А Валька — у него длинные волосы, вьются. Тоже темные, почти черные. И лицо поэтому кажется совсем светлым. Тут, в этих ветках, усыпанных белыми цветами, было бы оно. Такое — совсем его лицо. А другого Ленке сейчас не надо. Но…
— Блин, Ленка. Я устал уже. Я жду тебя, жду. Ну мы же взрослые совсем.
— Я… — она не знала, что сказать, а у него был такой растерянный и немного злой голос, и вокруг такая сказка, которую он — ей. А она.
Ленка снова шагнула к нему, взяла за руку, держа так, чтоб не прижимал к себе. Каблуки увязали в песке и она качнулась, становясь прочнее. В шкафу валялся конверт, смятый посередке, как старая газета. Сломанная фотография. И никому не сказать об этом, потому что никто не поймет. А самой уже невмоготу, совершенно. Хотя бы доктору Гене, выпалить все и убежать, пока не начал свои липкие разговоры. Хоть бы так.
— Я не могу! Я сейчас не могу, сегодня — нет. Ты что, ты не можешь подождать? Сейчас вот надо, да?
— Могу, — вдруг согласился Пашка, — тебя могу, Ленка. Только если оно будет. Скажи — будет. Скажи когда. Ну?
Она развела руки, подняла их и снова опустила, глядя растерянно на его серьезное в сумраке лицо.
— Число, что ли, сказать? Ну, как я могу! Паш.
— Скажи, скоро. Ну… до лета точно. Нет, — он поспешно поправился, — до мая. Например. Ты чего смеешься?
— В понедельник, — вдруг сказала Ленка, — если я решу, то в понедельник.
Пашка открыл рот. Теперь уже его руки поднялись, светлея в темноте ладонями. И опустились.
— Э-э… ну. Ты что, ты что ли серьезно? В этот понедельник?
— Да, — нетерпеливо сказала Ленка и, нагнувшись, хлопнула на колене комара, — если решу, то клянусь, в этот понедельник и получишь. Поехали, а?
— Вот черт, — пробормотал Пашка, подсаживая ее в кабину.
Ехали обратно, снова качались в такт ухабам, молчали. И он не мурлыкал песенок, обдумывая что-то. Иногда осторожно посматривал на Ленкин решительный профиль.
— А если дождь?
— Что? — удивилась она.
Пашка кашлянул, держа руки на мохнатой баранке.