— Плакаты принеси, будь добр. Там висят отдельно.
— Айн момент, Маргарита Тимофевна, — Санька поднялся и ушел в узкую дверь, по дороге дав щелбана Диме Доликову. Дима уронил обгрызанную линейку и нагнулся за ней.
Маргоша снова оглядела десятиклассников. Вместо косы волосы у нее были завернуты на лоб высокой модной ракушкой и сколоты на затылке, лежали по плечам густой гладкой волной.
— Итак, вы уже практически выпускники. Осталось два месяца до конца учебного года. Никакого нового материала давать я не буду, а мы пройдемся по экзаменационным билетам прошлых лет и в начале мая устроим как бы экзамен.
— Мало одного, — расстроился ноющий голос за Ленкиной спиной.
— Могу специально для тебя, Перебейнос, дать совершенно новую тему, — вкрадчиво посулила Маргоша, подвигая к себе стопку книг.
Все лениво засмеялись. Санька чем-то грохотал в лаборантской и когда Маргоша собралась сказать еще что-то, крикнул:
— Ой, блин! Маргарита Тимофевна, а зайдите на минутку. А то я тут…
Маргоша выразительно подвела накрашенные ресницы и поднялась, нервно одергивая трикотажную кофточку. Стоя в двери, сказала внутрь строгим голосом:
— Что там у тебя? Не можешь три плаката с крючка?
— Падает! — заорал Санька и что-то громко уронил.
Маргоша ахнула и кинулась внутрь. Класс мгновенно замолчал, все замерли, боясь пропустить. Из открытого входа сначала слышна была полная тишина, потом что-то прошелестело, женский голос быстро и невнятно проговорил фразу. И следом очень громко сказал:
— Да вот же, Андросов! Горе с тобой.
Санька вышел первым, таща рулон, свалил его на кафедру и стал развешивать на доске истрепанные графики, подклеенные по краям марлей. Маргоша вышла следом, деревянно держа руки вдоль боков. Ей ужасно хочется поправить волосы, вдруг догадалась Ленка, и кофточку. Чертов Андрос. С ума все посходили, с этой любовью. Ей стало неловко смотреть на пылающие щеки Маргоши и она опустила глаза в раскрытый учебник.
— Некоторые из вас, — Маргоша справилась с голосом и говорила уверенно, осматривая сидящих, — уже в этом году на вступительных будут сдавать историю. Им тренировочный экзамен вдвойне полезен. Поднимите руки, кто собирается в институт?
Покивала, оглядывая руки, и удивленно посмотрела на Ленку.
— Каткова. А ты что же?
Ленка пожала плечами.
— Я через год пойду.
— Лена. Так нельзя. Нужно именно сейчас, пока в голове хоть что-то осталось, поверь, через год придется все заново готовить, учить.
Ленка молчала. За окном ветер качал тополя, они яростно сверкали свежей листвой, а длинные, похожие на гусениц сережки уже все упали и лежали вдоль тротуара цветными мохнатыми горками, знала Ленка. А говорить Маргоше, что просто так снова впрягаться на пять лет, снова сидеть над учебниками, и для чего — чтоб диплом и карьера, которой Ленка совершенно не хочет, смысла не было. Никто не понимает, и Маргоша тоже не поймет. Тем более двумя словами не сказать, Ленка и сама себе толком объяснить не может, чего ей надо, так что проще всего это вот — через год поступлю.
Историчка замолчала, постукала карандашом по исцарапанной столешнице.
— Ну… конечно, могут быть и причины, я понимаю. Разные. Но поверь, Каткова, очень, очень жаль, у тебя такая светлая голова! В вашем классе ты да Олеся Приймакова куда угодно могли бы. Ну еще…
Она быстро перечислила несколько фамилий. И с вызовом добавила:
— А еще Саша Андросов. И Толик Макарченко.
Кто-то присвистнул. Еще кто-то засмеялся. Санька вскочил, прикладывая руку к груди и раскланиваясь. Сел, громыхнув партой, и преданно уставился на Маргошу.
— Да! — с силой сказала та, перекрикивая насмешливый шум, — вы, детки, путаете паршивое поведение с умом, думаете, если раздолбай, извините, то значит, в башке пусто. А на самом деле, головы у обоих отличные, вот только вряд ли оба сумеют их использовать. Так, Макарченко?
— А я чо, я ничего, — басом сказал толстый Макарченко, вытягивая в проход ноги в грязных ботинках, — я ваще может печальный демон дух изгнанья, я может ваще парю над грешною толпой.
— Землей, Макарченко, — развеселилась Маргоша, — а не толпой, эх ты, светлая неразвитая голова.
— Недоразвитая, — пропищал с задней парты Коля Бабенков.
— Сам ты недоразвитый, поймаю на перемене, — пообещал светлая голова Макарченко.
Ленка тихо порадовалась, что о ней забыли. И вообще, такое облегчение: когда решила, нафиг, никуда не поедет, успеется, то кажется, все хоть чуть-чуть встало на места. А то ночью просыпалась и лежала, глядя в потолок, считала дни и не понимала, куды бечь, за что хвататься, как Рыбка говорила. Да и никакой сейчас возможности. Денег нет.