— Разок ты ему вдарил, по скуле, — честно доложила Ленка.
И Петичка хмыкнул, без раскаяния. Ленке сказал, и она поняла, что это не для Светки или Жорика, а именно ей:
— Извини, ладно?
Квартира настороженно молчала и была, как все квартиры в пять утра — странно неуютной, нежилой, будто все умерли в своих кроватях и никогда не встанут. Ленка помедлила в прихожей, прислушиваясь, вдруг Светлана выйдет. Но тишина продолжала быть мертвой, и она отперла, Петичка вышел, ушел, не оглядываясь. Было его ужасно жалко и одновременно очень сердито на все это вот.
Она вернулась и легла на его место, прижалась щекой к нагретой подушке и, успев подумать, что время такое унылое и мертвое — нипочем не заснуть, тут же свалилась в сон и проспала до позднего утра, опять опоздав на первый урок.
Тем утром, после ночного признания сестры, Ленка, еле продрав глаза, полезла в шкаф, на верхнюю полку и достала толстый альбом с семейными фотографиями, открыла, листая глянцевые снимки и нашла нужный, всмотрелась с надеждой. Потому что вдруг вспомнила, как бабка, ругаясь с ней, орала, гремя кастрюлями, в кого ты такая, у-у-у, китаеза нагулянная. Раньше это Ленку страшно оскорбляло, но после Светланиных слов она подумала, а вдруг правда? Тогда выходит, что у них с Валиком разные отцы? Вот бы.
Но внимательно разглядев фотографию, вздохнула, захлопывая толстую крышку. Это был общий снимок, со свадьбы троюродного брата. И в толпе нарядных людей с деревянными улыбками торчало бабкино злое лицо с поджатыми губами. А в верхнем ряду — Ленка-подросток двенадцати лет, с косой на плече, губы пухлые, а лицо так сильно похоже на бабкино, сразу ясно — одна кровь.
Так что Ленка не стала пытаться звонить в Коктебель еще раз. Встала с облезлой кожаной лавочки и вышла в яркий горячий апрель, такой сладкий и солнечный. Завтра суббота. Потом праздничное воскресенье, откуда она сбежит, чтоб не сидеть за общим столом и не слушать тосты в честь Светки и Жорика. И после придет понедельник, тот самый. Может быть, он что-то изменит в ее жизни, которая совсем будто остановилась и рассыпается.
Она шла по тенистой уже улице, прижимая к боку сумку, следила за своими отражениями в витринах. И думала еще про одну вещь, наверное, не важную, а может, как раз самую важную. Пашка привез ее в бухту, полную цветущего терна и миндаля. Там на светлый песок выплескивалась вода, ночная, а трава пахла нежно, как пахнет весенней ночью теплая, совсем новая трава. И вдруг оказалось, что это та самая, придуманная Ленкой бухточка, которая была для них с Панчем, но вот привез ее туда Пашка. Может быть, это не значит совсем ничего, мало ли на побережье Азова маленьких тайных бухт. А может быть, это тот самый знак, которого она ждет и за который можно уцепиться.
Сворачивая в пустынный переулок, ведущий к базару, она сердито усмехнулась. Вечно ты, Малая, выдумаешь себе всякой фигни, то любовь, то тайные бухты, то вот — ах, какое событие, из девочек в женщины. Обычное дело. Не ждать же до тридцати лет. И если бы еще любовь нормальная, ну можно и подождать сколько-то. А так — малолетний брат неизвестно где, неясно, когда встретятся, и как он тогда к Ленке отнесется.
Так что, вперед, Ленка-пират, и…
Глава 15
— Подожди…
Пашка вдруг встал и пошел к задернутому окну, а Ленка приподняла голову, непонимающе глядя на его голую спину и джинсы, которые он придерживал на бедрах руками. Потому что они расстегнуты, ватно подумалось ей, падают, он их уже расстегнул. Но встал и ушел, туда, где музыка, там магнитофон и Крис Норман бархатным хрипловатым голосом поет о полуночной леди. А джинсы расстегнуты, желтый свет ложится на гибкую спину, вот он наклонился, что-то там делая с кассетой, и музыка замолчала, щелкнула тугая кнопка, еле слышно шелестя лентой. Пашка выпрямился, поворачиваясь, и Ленка поспешно закрыла глаза, чтоб не видеть, как он идет обратно, поддергивая на голой талии джинсы.
Лежала, будто ей вкололи наркоз, она не знает, как это, но читала, что человек все видит и знает, но не может пошевелиться и ничего не чувствует. Наверное, сейчас наркозом ей стало собственное решение.
И вот она видит…
В желтом сумраке закрытых штор Пашкино внимательное лицо, над ней, совсем близко, и его губы на ее щеке, дыхание пахнет сигаретами, а шампанского он не купил, сказал, открывая ей двери и разводя руками, морща короткий нос:
— Прости, Ленуся, мне еще в вечернюю сегодня пахать, так что ну его.
Она кивнула, входя, и положила сумку на кресло, села на краешек рядом, стараясь не смотреть на раскиданные простыни и скомканное одеяло, подушку у самого ковра, целиком закрывающего стену. Внутри все стукало и дергалось, и на себя тоже смотреть не было возможности, потому что, и правда, сбежала после второго урока, как и обещала, и шла одна, вдумчиво проводя пальцем по теплому дереву штакетника вдоль тротуара. То есть, она была в школьной своей юбке, малиновой, расклешенной, с глубокими модными карманами, и в беленькой рубашке, с которой, спохватившись, сняла комсомольский значок, для того, чтоб меньше походить на школьницу. Но кто же носит темную юбку и белую рубашку весенним днем, неся на плече сумку с учебниками и тетрадями, конечно, только школьницы.