Вторая мысль заставила Ленку встать и уйти к креслу. Там, под ворохом разрезанных лоскутов и сметанных будущих кофточек лежала коробка, выпирала глянцевым углом с золотыми буквами.
Ленка вздохнула и вытащила ее, вернулась на диван, открывая жесткую блестящую крышку. Поддела пальцами полупрозрачную бумагу и та зашуршала, раскрываясь и показывая. Папин подарок, привезенный Ленке из рейса. В бумажном ворошке лежали босоножки. Немыслимо, неимоверно и невероятно красивые. И странные. Вовсе без каблука, такие никто и не носит сейчас. На кожаной слоеной подошве переплетены узкие ремешки, коричневые с маслянистым вишневым блеском, прям вкусные, хоть кусай зубами. С бронзовыми пряжечками на перекрестьях. И длинными хвостиками, которые нужно захлестывать вокруг щиколотки, и на маленькой картоночке, которая лежала в коробке, нарисовано — почти до колена их можно переплести. Там были нарисованы не только сами босоножки, а девушка в хитоне, с волосами, забранными в высокую греческую прическу. И что совсем убило Ленку, когда она впервые открыла коробку — отдельно завернуты были смешные кожаные крылышки, их можно было пристегнуть кнопками по бокам. Так что не босоножки, а самые настоящие греческие сандалии. Как у Елены Прекрасной, сказал, улыбаясь, папа, когда Ленка открыла коробку и вытащила подарок. И сразу улыбаться перестал, потому что Ленка, держа в руках совершенство, сказала дрожащим голосом:
— Пап, не налезут же. На нос разве. Спасибо, конечно.
Отец кашлянул виновато, мама заговорила что-то бодрое, а Ленка убрела в комнату и села, держа в руках сандалии Елены Прекрасной, на два размера меньше, чем надо.
Потом в комнату пришла Светища, в новой кофточке из мокрого трикотажа, широкой и длинной, как платье, такая налезет даже на бабку с ее габаритами. Отобрала у безутешной Ленки одну сандалию и, повертев, деловито утешила:
— Не скавчи, Малая. Я позвоню Танюхе, у нее новые туфли на шпильке, саламандер, урвала по блату, а нога у нее детсадовская, ей велики. Может, сменяет. Или продадим, купишь себе взамен…
— Нет, — сказала Ленка, отбирая сандалик обратно, — не отдам. И не скавчу я.
— В сервант поставь, — посоветовала бессердечная Светища, — ко хрусталю. Будешь любоваться.
И ушла. А Ленка сунула коробку под тряпки и постаралась забыть, но все равно иногда доставала, будто надеялась, что, лежа в хрустящей бумаге, дивные сандалии с крыльями волшебно выросли и налезут на Ленкины ноги.
Но они оставались прекрасными и маленькими. А еще — незаменимыми. Потому что Греция страшно далеко, и папин пароход попал туда совершенно случайно, суда из Керчи не ходят в те порты.
Она погладила пальцем упругую кожу, повертела, разглядывая толстые крученые нитки, снова прочитала на картоночке гордую надпись «хэнд мейд», вздохнула и сложила красоту под крышку. Она для отца все еще десятилетняя девочка. И как с ним говорить? Да ну.
А девочкой она перестала быть давно. И вот сейчас стала женщиной.
Ленка снова подошла к окну, приблизила лицо к холодному стеклу, и злясь на себя, снова посмотрела на свет за желтой шторой. Синяя ей нравилась больше. Интересно, он дома? Или там родители? Пашка говорил, у них телевизор в комнате маленький, старый, и когда его нет, они сидят в большой, смотрят цветной телик. И чего Ленка хочет? Чтоб Пашка сидел дома, слушал музыку, валяясь на том самом диване, и знал, что через двор светится ее окно? Или чтоб его не было, а значит, он на дискотеке, танцует с кем-то медленный танец, смеется, прижимаясь и шепча на ухо. Или эта кто-то сидит на пружинистом сиденье в старой уютной кабине. Едут к морю. Туда, где цветет терн на травяном склоне. Над светлым песком.
— Фу, — шепотом сказала себе Ленка, окончательно расстроившись.
Дернула штору, отходя. Тайная мысль, идя по следам тех, которые она сейчас думала, ступая от невозможности поговорить с отцом, через неправильные сандалики для девочки, которая выросла, к мысли о том, что Ленка — женщина, пришла, наконец, и встала перед ней. Месячные. Они должны прийти через пару дней. А вдруг их не будет? А вдруг она все же залетела? Пашка не стал пользоваться резинкой, как-то все вышло быстро и скомканно, Ленка же в первый раз, а он опытный пацан, но! Когда спросила, все же замялся, не сразу ответил.