Дверь была основательная, обитая черным дерматином, в гвоздиках, но звуки изнутри были слышны вполне хорошо, вот хлопнуло, зашаркали быстрые шаги. И вдруг далекий Пашкин голос крикнул:
— Пап? Если Ленка, скажи меня нет.
Ее качнуло. Во рту мгновенно пересохло, стало трудно вдохнуть, и надо было срочно сделать шаг назад, не упав на близких ступеньках, побежать вниз. Но замок уже погремел, двери раскрылись.
Пашкин отец был мужчиной высоким, с черными, как у сына, глазами. Такой же седой, как маленькая полная жена, Пашкина мама.
— А Паши нет, — длинное лицо стало честным, как у собаки, плечи поднялись вверх, разводя руки — в одной свернутая трубкой газета, — уехал на работу, с самого утра.
— Да, — сказала Ленка, — угу. Вы ему передайте, я слышала, что он сказал. Только что. Да. До свидания.
Повернулась и пошла вниз, краснея от стыда так, что казалось, уши сейчас сварятся. Как закрылась дверь, не слышала. Под руку все время попадались перила, Ленка держалась, на повороте отпускала, и черные железные прутья под деревянной плашкой тихо и коротко звенели. А потом вокруг оказалась улица, всякие на ней детишки и собаки, вот кошка прошла, отмечала Ленка, пробираясь под самой стенкой дома: было невыносимо думать, что, может быть, он вышел на балкон и смотрит на ее макушку, и плечи, и как она идет. Фраза, выкрикнутая бодрым, слегка раздраженным голосом повторялась в ушах, а перед глазами стояло длинное честное лицо в морщинах, седые брови, поднятые домиком, вот мол незадача…
Ленке стало ужасно противно, что она сказала это ему в лицо, потому что позади свое кричал Пашка, а перед ним стояла негодующая Ленка, попал батя, как кур. Не нужно было. Но чего уж.
Она вернулась к себе, закрылась, подпирая дверь креслом. Села на неубранную постель, ведя глазами по книжным полкам и пластинкам, разбросанным вокруг проигрывателя. Сидеть почему-то было неудобно, и она, морщась, поерзала, продолжая смотреть перед собой и напряженно думая, ни о чем, в голове было совершенно пусто. Так странно, а можно ли думать — ни о чем?
По-прежнему не опуская голову, стала снимать вельветки, и без всякого удивления стащила трусики с красным пятном на середке. Скомкала их в руке и ушла к шкафу, где в углу полки с бельем лежали женские припасы. Сделала все как надо, надевая чистые старые трусы, которые не жалко, и которые плотно сидят на попе. И села снова, держа в кулаке тряпочный комок и ожидая приступа радости или хотя бы облегчения. Но оно как-то никак.
— Тю на тебя, Малая, — прошептала себе.
Легла навзничь, в трусах и клетчатой рубашке, согнула коленки и стала смотреть в потолок. Конечно, радость. Все мучения позади. Обидно, что никак не получается обрадоваться по-настоящему. Папа еще этот. А Ленка даже не знает толком, как его зовут. Ну, она знает, что Виктор, потому что — Павел Викторович, а отчества не знает, Пашка их толком не знакомил, так, кричал мимоходом, пап, мы с Ленусей музычку послушаем, а пап из кухни что-то невнятное отвечал. А теперь уже и неважно. Надо привыкнуть к мысли, что с Пашкой все кончилось. Оказывается, бывает так — когда что-то началось, оно одновременно и закончилось. И в этом есть неправильность. Ведь они ничего не успели.
Потолок был неровно побелен, это мама белила, стоя на табуретке, которая стояла на кухонном столе, а Светища и Ленка держали стол с боков, чтоб не качался и смеялись, когда сверху прилетали капли на лоб и щеки. Мама пугалась и требовала, чтоб закрывали глаза, потому что известь, может обжечь.
Она, конечно, мало что понимает в жизни, думала Ленка в белый потолок, исчерченный белыми невидными разводами, но все равно так нельзя. Ведь в новом своем состоянии можно начать существовать. Как-то. По-всякому. Встречаться со своим парнем, в первую очередь. Потому что сам секс не особенно ее интересовал, скорее пугал такими вот предвиденными хлопотами и возможными опасностями, секс нужен парням, а девочки вполне без него обходятся. Но извините, эти три минуты в общей сложности, это все что нужно Пашке, этого он добивался целый год? Но Ленка больше и интереснее трех минут с трусами на одной ноге. Неужели сама по себе она нужна ему только ради трех минут первого секса?
— Фу, — шепотом сказала себе Ленка, — как-то я ничего не понимаю.
Думать это все было ужасно унизительно. И в голову стали приходить всякие народные мудрости, типа поматросил и бросил, и прочая ерунда. А потом с дурацким ликованием заиграла в голове песня из недавно посмотренного фильма, о том, что у всех — обычные дети, кастрюли-сковородки, обычная жизнь, а у нас все будет по-другому! И так далее. И Ленка, мучаясь, поняла, слова ликующей песни — это насмешка, по-другому не бывает, о том и пели. Все собираются жить по-другому, а в итоге — все обычное и как у всех. И может быть, ей легче было бы с этим смириться, если б не чортов Валик Панч, который ей сказал — у нас всегда так будет, странно и не как у всех. А после сидел с Ниной-каратисткой, которая трех слов не может написать без ошибок, обнимался, смеясь в объектив, и получается, поступил тоже, как все поступают. И сама Ленка поступила. Как все. Надо срочно позвонить…