— Э-э-э, — задумалась Оля и рассердилась, — ты чего меня путаешь? Да, Ганя скотина, сама знаю, ну так и что теперь?
— Два скотины, — согласилась безжалостная Ленка, — я и говорю, уже два. А ты назови мне имя, чтоб не скотина? Вот чтоб ни капельки.
— Ну… — Оля подумала, и промолчала, потом снова собралась сказать и опять не стала, задумалась, явно перебирая в уме знакомых.
— Нет, ну есть же, наверняка, — сказала, наконец, не очень уверенно.
— Факты мне! — не сдавалась Ленка.
Но Оля сунула ей налитый стаканчик и временно девочки отвлеклись, потому что было совсем тепло, летали пчелы, солнце сверкало на дальней воде, а ближняя была волшебного зеленого, затененного сумраком, цвета.
— А ты? — спохватилась Ленка после длительного ленивого молчания.
Оля пожала худыми плечиками, поймала прядку, закусывая ее зубами. Согнутое колено блестело незагорелой еще кожей.
— Совсем я извелась, Ленк. Пора что-то сделать, а то чокнусь. Люблю я его. А он падла такая. Кончу школу и точно — уеду. В Сибирь куда. Или в Самарканд.
— Почему в Самарканд? А неважно. Рыбочка, а я? Я без тебя тут буду?
— Тоже поедь куда, — сказала Оля, — чего тебе тут ловить? Пашка козлина. Все остальные не лучше, а получается, хуже. Наверное. А там новая жизнь.
— О да! Найти там еще одного скотину, опять собрать чумодан и уехать снова. Искать новую жизнь.
— Ну…
Ленка встала, тоже скинув старые туфли и тонкие носки, пошла босиком, осторожно ставя отвыкшие за зиму ступни на колкую каменную крошку. Держа яблоко, села на корточки перед решеткой — полюбоваться зеленой водой внизу.
— Может и поеду. Только на следующий год. Поработать хочу. Пойду в ателье ученицей. Если успею, мастером. Направление возьму. Там же конкурс большой. Ну и заодно оденусь хоть. У Светки в августе или в сентябре родится ж кто-то, все деньги уйдут на них, а у меня пальто курям на смех. И куртка, тыща лет ей. Оль, а давай и ты тоже? Останься. Потом вместе уедем.
— И все равно я ему дам. Наверное, — заявила Оля, выпивая и отбирая у Ленки яблоко, — потому что сил нет.
— Будешь, как я.
Оля задрала подбородок, сунула Ленке огрызок, промахиваясь мимо протянутой ладони.
— Ну б… буду. И что?
— Ты что думаешь? Ты думаешь, небо там прям, в звездах да? Я же сказала вот. Три минуты, О-ля!
— Да слышала я. Нет! Не думаю. Но все равно.
Они горячо заговорили хором, путаясь в словах и повторяя их снова. Пытаясь сказать, одна о том, что оказалось, все не так, как думалось, хотя не мечтала всякие глупые мечты, а просто хотела теплого, человеческого и готова была расплатиться. Другая — о том, что сил нет терпеть нынешнее и надо как-то взорвать, изменить, поскорее, а кроме этого вот — как еще? Не вешаться же, правда!
И устав, замолчали, повернулись друг к другу и стали смеяться.
Потом Оля ходила писать, трещала в кустах, маяча там красным пятном свитерка, а Ленка стояла на краю бетонки и, грозно глядя косящими глазами, орала, топая босой ногой:
— Чего застряла? Вылазь давай. А то иду. Спасать уже!
Потом в путешествие отправилась сама Ленка, долго копошилась, ловя перекрученные трусы и оглядывая себя, а на обратной дороге застряла посреди песка, рассматривая медленно уходящее солнце, запутанное в черных ветках с мелкими, только из почек, серебряными листочками.
А когда вернулась, Оля, сидя на одеялке, беседовала с мужчиной, который стоял на платформе, сунув руки в оттопыренные карманы и сутуля плечи в каком-то распахнутом ватнике.
— Э-э? — грозно сказала Ленка, нагнулась и подняла кривой сук с обломанными ветками.
— О, — сказал в ответ незнакомец, повертывая к ней плохо видное в светлом сумраке лицо под неровно лохматыми волосами, — ишо одна, не запылилась.
Через какое-то время, видимо, не короткое, Ленка обнаружила, что держит в руках кружку, с отбитой на краю эмалью, горячую к рукам, и пытается из нее пить, а напротив Вадик, хмуря косматые брови, покрикивает, чтоб не ставила, и пила. Чай.
Вадик? Она напряженно уставилась в медное морщинистое лицо, обрамленное черными с сединой кудрями. Какой такой Вадик? И — чай…
— Пей уже! — рыкнул Вадик, и Ленка испуганно хлебнула, отставила кружку в вытянутой руке и зашипела, трогая обожженным языком горящую губу.
Слова медного Вадика стали быстрыми и невнятными, слились в бормотание, лицо ушло, а перед глазами замаячил живот в обвисшей спортивной кофте, шерстяной, с белыми на рукавах полосками — локоть тоже прошелся перед Ленкиным носом, чуть не тыкаясь в него.