— У меня праздники, тогда еще, были, — сказала Ленка, убирая его руку со своей ноги, — я вообще-то к тебе шла рассказать, — приврала она для гармонии.
— Отлично, — кивнул Пашка, — ну видишь, все устроилось.
Они замолчали оба. Пашка тепло дышал рядом с ухом, и легкая прядка, выбившись из Ленкиного хвоста, щекотала шею. Но рука на плече лежала неподвижно. Ленка чутко стерегла движение, подумав — пусть пошевелит пальцами, сразу отодвинусь.
— Ленуся, — сказал он совсем близко, — Ле-ну-ся… Ну, ты что? Давай, а? Тихонько, чтоб твои не услышали. Так тебя хочу…
Ленка задержала дыхание, прислушиваясь к себе. Внутри все молчало, будто там камень. И вдруг она поняла, внезапно и остро — за десятком сантиметров бетона в кухне сидит отец. Курит, покашливая и глядя в окно. Или в газету. А она тут сейчас начнет.
— Уйди, — сказала она Пашке. И отодвинулась. Диван спел пружиной в старом нутре.
— Ты совсем-совсем меня не хочешь? — печально удивился Пашка.
— Я? — слегка невпопад удивилась Ленка, думая, он, что совсем дурак? С чего бы ей хотеть, он что для этого сделал-то?
— Ленусь…
— Подожди! — она резко пересела еще дальше, повернулась, чтоб видеть его целиком.
Новые какие-то черные джинсы в обтяжку, по швам крупно отстроченные белой ниткой. Свитер, в большую клетку, мягкий, он такие любит, дорогой, импортный. Темные волосы, стриженые. И черные, как маслины, глаза. Это пишут так — маслины, а Ленка маслин живьем никогда не видела. Ну… как темные сливы, наверное. Хотя сливы — так пишут про нос, у алкашей. Она спохватилась, что думает не то. И подняла руку, останавливая его.
— Подожди. Так мы с тобой что, еще встречаемся? То есть, я — твоя девушка, а ты мой парень?
Ей нужно было это уточнить, перед тем, как сказать Пашке — все кончилось, еще тогда. Чтоб он, дурак, это понял, если до сих пор не понимает.
Пашка улыбнулся, так печально и мудро, что ей захотелось звездануть его диванной подушкой. И встал, одергивая свитер.
— Совсем ты, Ленуся, еще дите. Ничего не поняла. Ну, так что? Нет?
— Нет, конечно, — снова удивилась Ленка, глядя на него снизу.
Пашка нагнулся и чмокнул ее в щеку.
— Тогда пока. Будь счастлива, Ленуся Малая.
Она так и не встала, сидела, глядя на пустое кресло, а в коридоре смеялась мама, передавая приветы Лизавете Павловне, и после сунула в приоткрытую дверь голову, как давеча Пашка:
— Лена, ну ты могла бы проводить гостя, это совершенно невежливо, так поступать. Как ты.
Ей захотелось сказать в ответ что-то грубое, чтоб мать поняла, и перестала укоризненно качать головой. Но Ленка промолчала.
В сторожке, где двери были распахнуты в двор, полный зеленой травы и желтых, как солнце, нарциссов, ее ждала старая кастрюлька с клеем, мотки дратвы и разрезанный на полосы и детали кусок прекрасной вишневой кожи. И Ленка, потрепав по косматой голове Юпитера-Шарика, ушла внутрь, уже привычно подхватывая серый фартук и повязывая его передником вокруг пояса. Кинула сумку на тахту, на пороге маленькой комнаты поздоровалась с Вадиком, хмурым от сильного похмелья.
— Привет! Сегодня подошвы, да?
— Вот настырная какая, — пробормотал Вадик, глотая остывший чай из эмалированной кружки, — думал, на денек тебя и хватит.
— Как на денек? — удивилась Ленка, садясь у большого стола и придвигая к себе вырезанные из кожи детальки, — уже покромсано все, куда теперь бросать?
— Хм, — Вадик, кажется, удивился в ответ, но не стал многословить. Подошел, нависая и тыкая кривым коричневым пальцем.
— Тута намажешь, пусть сохнет. И эту вот. А пока сохнет, вот тебе просечка, наметь дырки, и сиди пробивай. Ты ж вручную хотишь, так? Толстой ниткой? Угу. И воск вот он, кусок. Сюда положь, нитку дави и тяни. Чтоб вощеная стала.
Ленка кивнула. Небрежно скрутив волосы в жгут, стянула резинкой, кинула на спину, чтоб не мешали. Улыбаясь, устроила на коленках кулек с воском и стала работать.
Совсем вечером, уставшая и довольная, ехала обратно, уютно сидя у черного автобусного стекла. Вадик изрядно поднапился, но делал он это тихо. Просто ушел в переднюю комнату сторожки, там грюкал и звякал, кряхтел, сам себе произносил тост, и даже разок сам с собой поспорил. Когда в первый раз так было, она, конечно, испугалась. Ходила за ним, пытаясь уговорить, пусть потерпит пару часов, она уедет, а ему вся ночь, но Вадик нахмурил брови, налил себе в кружку вонючего самогона, тут же выхлебал и с вызовом уставился на Ленку маленькими, сразу покрасневшими глазами. Она и отстала, совсем было собралась домой, мрачно стаскивая передник. Но села начертить еще стельки для подошовок и про Вадика забыла, а он являлся в дверях, качаясь, как лунатик, подходил, тыкая кривым пальцем и дыша сивухой, говорил дельные замечания. Она кивала, отворачивая нос. А после мирно продолжали каждый свое занятие.