Иду на кухню.
Меня зовут Катя. Для друзей — Катёнок или Кошк. Люблю чёрный цвет, разные вкусности и добрые книжки про всякие тайны. Из-за плохо сросшейся в детстве голени терпеть не могу обувь на каблуках, но достаточно высока, чтобы не страдать из-за невозможности бегать на десятидюймовых шпильках. Мне двадцать лет, я вполне симпатична. Приложив некоторое количество усилий, могла бы сделать из себя настоящую супер-красавицу, от одного взгляда на которую встречные мужики сами укладывались бы в штабеля у моих косолапых ног, а кинопродюсеры и модельные агенты толпами дежурили бы у подъезда с контрактами наперевес. Но мне лениво. К тому же самой себе я нравлюсь как есть. И да — я не гот! Во всяком случае, не в том значении, которое обычно в это слово вкладывают. Хотя и крашу в чёрное волосы, ногти и губы. И подводку делаю «а-ля голодный вампир». И ношу только чёрное, вот уже почти десять лет. Ну что поделать, если мне так идёт чёрное? Но философия пессимизма и вечного умирания — не моё ни разу. Я слишком люблю жизнь и всяческие её удовольствия.
А ещё я бог этого мира.
Так получилось…
И это значит, что я всё-таки каким-то боком немножечко god…
— И когда только ты перестанешь носить свой траур? — спросила меня как-то мама. Давно ещё, года два как. Не знаю, действительно ли она имела в виду то, что сказала, уточнять я побоялась. Мамина проницательность меня иногда просто пугает — и это ведь при полном её нежелании что-либо понимать и замечать!
Пока закипает вода, нарезаю свежекупленное копчёное мясико и вынутую из холодильника колбаску тонкими ломтиками, а сыр — толстыми кубиками, открываю банку маслин — зелёных, с анчоусом! — и споласкиваю крохотные помидорки прямо в пластиковом контейнере. Покупаю их скорее не из-за вкуса — из-за удобства употребления, не надо ни резать, ни откусывать, как раз на один жевок, очень в тему, если имеешь привычку есть лёжа. Высыпаю на поднос пачку зубочисток — необходимая вещь, если не хочешь пачкать книжку сырно-колбасными пальцами. Алиса была права и не права одновременно — от сдобы добреют, конечно же, но далеко не только от сдобы. Сытый человек всегда добрее голодного, вкусная еда делает благодушнее и приятнее любого. Вот я, например — голодная я злая, а оно мне надо? Натворю чего с голодухи, потом переживать… нафига? Лучше последовать примеру Винни-Пуха и вовремя подкрепиться. Тем более что застрять в норе мне не грозит.
Окно в моей кухне огромное, в нём много неба и зелени далеко внизу, и почти нет города. В комнате есть ещё и балкон, и с него тоже видны лишь редкие крыши, кроны деревьев — парка и расположенной за ним лесополосы, сверху так похожей на самый настоящий дикий лес. Я знаю, что за лесопосадкой есть заводы, но раз я их не вижу, то можно притвориться, что ничего там вовсе и нет и лес настоящий. Там всё лето полно опят, чуть ли не с мая, и я иногда их собираю под настроение, когда лень ехать на рынок, а жареных грибочков хочется. В парке тоже растут, но всё больше белые да подосиновики, а по мне так опята куда вкуснее. Но самые вкусные грибы, конечно же, совы.
Не знаю, как они называются по-научному, большинство моих знакомых зовёт их поганками и обходит сторонкой, к вящей моей радости. Меня ими впервые накормила подруга по имени Альфа. Вообще-то по паспорту она Ленка, но Ленка в наше время давно уже не имя, а местоимение. Вот её все Альфой и звали. А она звала те грибы совами — потому что их огромные шляпки сплошь покрыты словно бы пушистыми совиными пёрышками. Их надо счистить, пёрышки эти, и отрезать ножку — она одеревеневшая. Не прожуешь. А шляпку просто жарить, целиком — если влезет на сковородку, конечно, ведь совы бывают и с велосипедное колесо. И получается офигительно вкусное нечто, больше похожее на нежную и тающую во рту телячью отбивную, чем на гриб.
Сегодня я грибы не собирала, хватит с меня и копчёностей, да и готовить лень. Походила под липами, пообещала, что к ночи сделаю дождь. Вообще-то я его не люблю, и потому наш район славится аномально солнечной погодой, но липы жалко, сохнут они. Ничего, пусть льёт всю ночь, а к утру закончится, вот и будет всем нам счастье. Уходя, раскланялась с Баронетом. Вряд ли он на самом деле баронет или какой другой аристократ, по манерам так скорее купец из не особо родовитых, но надпись на его плите совсем стёрлась, не прочитать. Так что пусть будет хоть граф, если ему так хочется. Сетовал на жару и воробьёв, на последних он всё время жалуется. Его плита у самых ворот, справа, и он никогда не отходит от неё далее чем на тридцать-сорок шагов. На нём вечная чуть потёртая чёрная пара и котелок, но столь странный костюм почему-то не выглядит нелепым. Иногда мне кажется, что он сам по себе, что вовсе не я его придумала, он всегда был в этом парке, задолго до меня, задолго даже до самого парка. Я просто первая заметила.