— И куда же мы теперь?
Она при цирке недавно, и не понимает еще, что никакого «теперь» просто не будет. Шатер не потерпит. Человек-спрут ухает, прочищая горло, и отвечает:
— Черная пустота прекрасна.
Гимнастка моргает растерянно, перестает плакать. Переспрашивает:
— Что же в ней такого прекрасного?
Человек-спрут долго смотрит на нее, словно раздумывая, стоит ли вообще тратить свое время на такую непонятливую. Но все же поясняет:
— В ней нет детей. Она совершенно пуста, понимаешь?..
— У тебя есть бинт?
Арсений только что оттер скамейку от брызг крови и теперь сидит, собираясь с силами для возвращения на свой пост. Ему плохо, слабость накатывает волнами, а тут еще лезут всякие в душу немытыми щупальцами.
— Зачем тебе?
В любых вопросах медицинского характера Арсений подозревает подвох и потому неприветлив, намеков на собственную слабость он не переваривает. Человек-спрут моргает единственным глазом, вздергивает подбородок. На его коротенькой шее дергается кадык. Хотя какой кадык может быть у спрута?
— Нужно, — говорит он, наконец. — Порезался.
— Спроси у гадалки, у нее вроде было что-то.
Человек-спрут уползает, напевая про «ни копейки денег нет, разменяйте десять миллионов». Очень хочется его убить, но все силы забрал вчерашний припадок, и Арсений только тихо плачет от бессильной ненависти. А потом собирает остаток воли в кулак и ползет на пост. Скоро начало первого акта. Шкура шатра подергивается — ей неприятны прикосновения.
— ОТКУДА ЭТО У ТЕБЯ?
В руках у мастера Дикса — маленький черный шарик и мятый конверт из оберточной бумаги. Арсений смотрит на конверт с таким недоумением, словно это вовсе не сам он только что передал его шапитшталмейстеру. Морщит лоб.
— Просили передать.
Шарик был в конверте, это понятно, у того даже бока сохранили характерно округлую измятость. Но откуда взялся сам конверт? Арсений морщится, пытаясь вспомнить, но воспоминания предательски ускользают, остается лишь ощущение шероховатой бумаги в пальцах и убеждение, что передать — очень важно.
— КТО.
Вспомнить никак не удается, припоминается только тонкая рука, мягкая и какая-то бескостная. Передернувшись от отвращения, Арсений выдает наудачу:
— Посыльный.
— Отпусти мальчика, Иоганн. Он устал. Да и разве так уж важно — кто? Дай взглянуть…
Старуха-гадалка возникает, словно бы из ниоткуда, тянет сухонькую лапку к камешку, осторожно трогает кончиками пальцев, чуть поворачивает. В голосе ее благоговение.
— Настоящая? Впрочем, о чем это я… конечно же, настоящая, это же чувствуется, невозможно подделать… Не думала, что еще раз доведется…
Но что это? — спрашивает Арсений, разглядывая черный шарик на затянутой в черную кожу огромной ладони мистера Дикса.
— СПАСЕНИЕ.
Мистер Дикс сжимает ладонь в кулак, звякнув металлическими кольцами и скрыв шарик от любопытных глаз. Быстро уходит. Гадалка смотрит ему вслед, улыбаясь мечтательно и странно молодея лицом от этой улыбки. Поясняет.
— Черный марсианский жемчуг. Величайшая драгоценность в мире, куда там бриллиантам и изумрудам. Говорят, достать их можно только из живого марсианина и только с его согласия, иначе теряется вся магия и остается лишь красивая побрякушка…
— Враки! — утробно хихикает незаметно подкравшийся Человек-спрут. — Просто камни обнаружили после нашествия вот и приписывают невесть что. Люди глупы и верят во всякую чушь.
— Сколько это может стоить?
— Не могу сказать точно, но человек, передавший ее, просто неслыханно щедр… — гадалка качает головой. — Полгода назад на аукционе в Сотби такая жемчужина была продана за…сейчас прикину… в переводе на золото это будет почти четыре миллиона.
— Маловато.
Арсений разочарованно вздыхает. Шевельнувшаяся было в груди надежда на благополучный исход не хочет умирать, поддерживаемая молодым блеском в глазах старухи. Гадалка беззвучно смеется, Человек-спрут вторит ей презрительным уханьем.
— Так-то в Сотби! Там этих марсианцев, говорят, как собак… а над территорией Российской Республики цилиндры не падали. Ну, если верить официальным источникам. Так что тут такая диковина будет стоить поболее десяти миллионов. Ты хоть посыльного-то разглядел?
Арсений с сожалением качает головой. Человек-спрут ухает удовлетворенно, говорит, как припечатывает:
— Есть же придурки на свете!
И уползает, странно переваливаясь с боку-на бок, словно пошатываясь. Голос у него хриплый, будто простуженный, и горло шарфом замотано.