Ее мать постучала в дверь и вошла, не дожидаясь приглашения. – Похоже, что на всех дорожках, ведущих вниз с холмов, кто-то начал втыкать деревянные колья, – сообщила она.
– Я не понимаю, – сказала в ответ Элис. – Если саботажники не видят колья, разве те причинят им какой-то вред?
– Говорят, что ответственные за это люди купили в Хэверфилде несколько кур, и теперь обмазывают навозом мелкие, острые камни, а потом подкладывают их на наконечники пик.
– Это… довольно изобретательно, полагаю. – Элис плохо представляла, действительно ли вторженцам грозила реальная опасность получить травму с последующим заражением крови, или все кончится тем, что зловонный камешек просто улетит в сторону, поддетый чьей-нибудь ногой. Впрочем, сейчас перед ней стоял более насущный вопрос.
– Почему я все-таки существую? – спросила она у матери.
– Мне казалось, мы уже давно обсудили этот вопрос.
– Выделения отца не смогли бы надолго задержаться внутри твоего тела – но он все равно приходится мне отцом – как если бы он был одним из ритеранцев. Так что в итоге его вклад был не физическим, а исключительно информационным.
– Да. – Ребекка с напускной важностью поджала губы. – Когда ты говоришь об этом вот так, напрямую, впечатление складывается и правда пугающее. Как будто можно забеременеть, просто прочитав не то стихотворение.
Элис рассмеялась, но продолжала стоять на своем. – Твое тело транскрибировало… нечто. И чем бы оно ни было, именно ему я, как минимум, обязана некоторым сходством со своим отцом – и по внешности, и по характеру. Но ограничивается ли его влияние только этим? Мы знаем, что отцовское наследие не сводится к одним лишь поверхностным признакам: даже если мать абсолютно здорова, отец все равно может передать своим детям какую-нибудь болезнь.
– Значит, отцовское тело иногда дает плохие советы, – заключила Ребекка. – Но стоит ли этому удивляться?
– Нет, но зачем к ним прислушиваться? – возразила Элис. – Почему мать передает плохие советы своему потомству, если сама она здорова, а отец – нет?
– С тем же успехом можно спросить, почему в мире до сих пор существуют болезни, – ответила Ребекка. – Почему бы все нам не найти какого-нибудь здорового человека и не создать его идеальную до мозга костей копию? Легко сказать, но не так легко сделать.
– Но если такой шанс хоть когда-то и выпадает, то явно в момент зачатия? Ведь когда дело касается формирования ребенка, единственный доступный ориентир – это подражание его родителям. Почему бы в таком случае не сымитировать одну только мать?
– А если она больна, что тогда? Что, если она сама носительница какого-то недуга? Матка не руководствуется какой-то всеведущей силой – и даже материнской интуицией. Я могу знать, что страдаю от ужасной наследственной болезни, которая передавалась в нашей семье по материнской линии…, но доступен ли этот вывод моей репродуктивной системе? Те же органы размножения, с минимальными отличиями, есть и у животных, которые совершенно не владеют абстрактными понятиями вроде «наследственной болезни».
– Звучит разумно, – нехотя признала Элис. – Значит, у тела нет другого выхода, кроме как идти на риск, перемешивая советы обоих родителей в надежде, что ребенок получит более высокие шансы на здоровую жизнь, чем мог бы, будь в природе универсальное правило, требующее всегда подражать строго матери или строго отцу.
Ребекка выразила согласие. – Судя по опыту разведения животных и наблюдения за человеческими семьями, оба родителя вносят в потомство равный вклад.
– И нет причин считать, что этот процесс будет протекать иначе, если отец и мать принадлежат к разным фракциям?
– Вряд ли, – ответила Ребекка. – В момент зачатия – если таковое вообще возможно – тело не может отличить фракции друг от друга. К тому же известны случаи, когда фермеры платили за возможность использовать быков-чемпионов из других городов, чтобы привнести их черты в поголовье собственного скота.
Элис до сих приходилось будто шарить в потемках, но теперь у нее, по крайней мере, появилось более четкое представление о конечной цели. – Если тело ребенка в равной мере наследует свои инструкции от обоих родителей, и родителям даже не нужно принадлежать к одной фракции, то все мы – в меру своего здоровья – по сути следуем одному и тому же алгоритму. К какой бы фракции мы ни принадлежали, процессы, посредством которых мы поддерживаем эту самую принадлежность – сопротивляясь дисперсии, затрагивающей неодушевленную материю – должны быть совершенно одинаковыми.
Ребекка была озадачена. – Я не понимаю, что ты имеешь в виду под словом «одинаковые». Ритеранский желудок поглощает ритеранскую пищу, а митонский – митонскую.