Сэцуна закрыла глаза. Она не думала о ненависти или о боли. Она думала о Соте. О том, как он не ответил. Это было не обвинение. Просто констатация факта. Последняя дверь оказалась заперта.
Она сделала шаг. Переступила желтую линию.
Поезд был уже близко. Оглушительный грохот нарастал, ветер рвал одежду. И в этот момент, в реве металла и электричества, она услышала то, чего не могло быть.
Голос.
Он прорвался сквозь грохот, сквозь стеклянный колокол ее апатии. Голос, который она сама придумала, подбирая тембр и интонацию для своего ролика. Голос ее творения.
— СОЗДАТЕЛЬ!
Время замерло. Сэцуна обернулась, и мир перестал существовать.
Между ней и несущимся на нее поездом, прямо из воздуха, из света и цифрового шума, соткалась Она. Ее Альтаир. Длинные серебряные волосы взметнулись, словно в них ударил невидимый ураган. Алые глаза, в которых горело нечеловеческое, запредельное отчаяние. Она не бежала. Она просто была там.
Невозможное, прекрасное, ужасающее чудо.
Она протягивала к ней руку. Ее губы беззвучно шептали одно слово: «Нет».
На один бесконечный удар сердца Сэцуна забыла о поезде, о смерти, обо всем. Она увидела свое творение. Свою боль, свою надежду, свою последнюю молитву, обретшую плоть. Она была настоящей. И она пришла за ней.
Альтаир была в сантиметрах от нее. Поезд был в метре.
Несокрушимая сила сюжета столкнулась с неумолимой силой реальности.
Альтаир подняла свою свободную руку навстречу ревущему экспрессу.
Не было взрыва. Не было скрежета металла.
Произошло нечто худшее. Нечто, что нарушало не законы физики, а законы бытия.
В тот момент, когда поезд должен был размазать их по рельсам, он мерцал. Локомотив, несшийся на скорости ста километров в час, на долю секунды стал полупрозрачным, как призрак. Он прошел сквозь поднятую руку Альтаир, не коснувшись ее. Звук его движения исказился, превратившись в глухой, протяжный гул, словно из сломанных динамиков. Мир вокруг них подернулся рябью, как на старой видеокассете. Вагоны проносились мимо, как череда бесплотных видений, а затем, миновав их, снова обретали плотность и с оглушительным визгом тормозов замирали в конце платформы.
Мир моргнул и вернулся в норму.
Альтаир опустила руку. Она тяжело дышала, ее тело едва заметно подрагивало. Этот акт творения, акт переписывания реальности, отнял у нее все силы. Но она выстояла.
Сэцуна смотрела на нее, а потом ее ноги подкосились. Она рухнула на колени, закрыв лицо руками. Она не кричала. Ее тело содрогалось от беззвучных рыданий. Это был не плач отчаяния. Это был плач человека, который заглянул в бездну и был вытащен оттуда чудом.
Альтаир обернулась к ней. Она медленно, почти неуверенно, подошла и опустилась рядом. Она не знала, что делать. В ее инстинктах, рожденных из чужой истории, не было протоколов для утешения. Она просто протянула руку и осторожно коснулась плеча своей создательницы.
— Истории… не должны так заканчиваться, — прошептал ее голос, в котором смешались печаль и стальная решимость. — Я не позволю.
И в этот самый момент, как последняя, самая ироничная нота в этой безумной симфонии, в кармане куртки Сэцуны завибрировал телефон.
Она дрожащими руками достала его. На экране светилось новое сообщение. От Соты.
«Сэцуна, прости, что не ответил! Только сейчас увидел. Этот ролик… он невероятный! Это гениально! Ты в порядке? Давай встретимся!»
Сэцуна читала эти слова снова и снова. Слова, которых она ждала. Слова, которые пришли слишком поздно, чтобы спасти ее, и в то же время — как раз вовремя, чтобы доказать, что она была не одна. Что ее услышали.
Она подняла заплаканные глаза. Посмотрела на свое невозможное творение, рожденное из ее боли. Затем на простое, такое человеческое и такое важное сообщение на экране телефона. И она рассмеялась. Сквозь слезы. Смехом, в котором было и безумие, и облегчение, и рождение чего-то нового.
Ее творчество спасло ее. Буквально. И фигурально.
Симфония ее мира не обратилась в диссонанс. Она просто обрела нового, неожиданного исполнителя. И это была лишь прелюдия. Впереди был целый концерт.
Конец