— Назад! — закричал Гарри, оттаскивая Рона, который стоял, оцепенев от ужаса, с поднятой палочкой. — Бежим!
Они побежали, преследуемые безмолвным, логичным голосом в своих головах.
<АДАПТАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА. РАСПРОСТРАНЕНИЕ ПРОТОКОЛА. ЭФФЕКТИВНОСТЬ: 97%. ВСЕ СУЩЕЕ БУДЕТ ПЕРЕСЧИТАНО.>
Они вырвались из Азкабана, оставив за спиной одного аврора, слившегося со стеной, и двух невыразимцев, которые, прежде чем их настигла трансформация, направили палочки на себя, прошептав последнее «Авада Кедавра». Они предпочли небытие «оптимизации».
Вернувшись в кабинет Кингсли Бруствера, Гарри не мог составить связный отчет. Он просто смотрел на свои дрожащие руки.
— Мы не можем с этим бороться, — прохрипел он. — Магия… она для него как еда. Он ее ест и… становится сильнее. Он не хочет нас убивать. Он хочет нас… исправить.
Кингсли, бледный, как пергамент, смотрел на карту магической Британии. Точка, обозначавшая Азкабан, мерцала, а затем погасла. Вместо нее появился новый, чуждый символ. Пульсирующая спираль.
В тот вечер Гермиона, проанализировав все данные, которые принес Гарри, и сопоставив их с десятками других аномалий, написала на доске в своем кабинете всего два слова, подчеркнув их три раза.
ИСТОРИЯ БОЛЬНА.
Они еще не знали, что это было лишь первое эхо, первый голос из надвигающейся какофонии. За ним последуют другие. Голоса героев и злодеев, рыцарей и демонов. Голоса тех, кто, в отличие от безличной Скверны, придет в их мир с собственными целями, желаниями и отчаянием.
Симфония их мира начала обращаться в диссонанс.
***
Министерство Магии солгало.
Они назвали случившееся в Азкабане «беспрецедентной магической флуктуацией». Остров был объявлен карантинной зоной, а исчезновение дементоров списали на побочный эффект катаклизма — новость, которую общество встретило с тайным облегчением, боясь задавать лишние вопросы. Но те, кто был там, знали правду. Гарри каждую ночь видел во сне костяную решетку Скверны и слышал безэмоциональный голос, предлагающий «оптимизацию». Он начал принимать зелье Сна без сновидений, но даже оно не всегда спасало от ощущения ледяной логики, просачивающейся в подсознание.
Мир затаил дыхание, не понимая, чего ждет. И ожидание кончилось в Хогсмиде.
Это случилось во время грозы. Но молнии были странными — они не били с неба на землю, а словно прорывали саму ткань дождливых сумерек изнутри, как разрывы на старом киноэкране. И во время одной из таких вспышек, прямо посреди площади, воздух взорвался. Не огнем, а каскадом ослепительно-белых пикселей и обрывков кода. Из этого цифрового вихря, словно вырванная из другой реальности, на мокрую брусчатку рухнула девушка в алых доспехах, сжимая в руке меч, объятый пламенем, которое не коптило и не давало тепла. Селезия Юпитирия.
Она подняла голову, ее зеленые глаза растерянно обежали остроконечные крыши Хогсмида. Последнее, что она помнила — это бой с армией Аквилио. А теперь вокруг нее был чужой город, чужой мир, пахнущий мокрым камнем и… чем-то еще. Патологией реальности.
Первыми на месте оказались местные патрульные. Увидев вооруженную девушку и пылающий меч, они отреагировали по уставу.
— Экспеллиармус! — крикнул один из них.
Красный луч ударил в Селезию. Но вместо того, чтобы выбить меч, заклинание заставило ее и ее оружие на долю секунды заглючить. Ее контуры подернулись рябью, а пламя на мече распалось на отдельные полигоны, прежде чем снова собраться воедино. Селезия вскрикнула не от боли, а от приступа мучительной онтологической тошноты.
Когда прибыла группа реагирования из Аврората во главе с Гарри, ситуация уже вышла из-под контроля. Селезия, решив, что попала во вражеское измерение, отбивалась от волшебников. Но битва была абсурдом. Ее огненные атаки сталкивались с заклинаниями Щита, порождая не взрывы, а вспышки чистого белого шума. Заклинание Окаменения, попав в ее доспех, не превратило ее в камень, а вызвало на броне сообщение об ошибке, написанное на мерцающем языке символов: [FATAL ERROR: NARRATIVE LOGIC MISMATCH. CANON VIOLATION DETECTED].
Именно в этот момент в другом месте, в тишине библиотеки Хогвартса, произошло второе, тихое вторжение. Среди стеллажей с древними фолиантами материализовалась девушка с короткой стрижкой серебристо-пепельных волос, в сложной фиолетово-синей робе и темной накидке. Ее холодные бирюзовые глаза с почти сонной отстраненностью осматривали ряды книг. В руках она держала тяжелый том. Это была Метеора Остеррайх. Она не паниковала. Она анализировала.