***
Хогвартс умирал в агонии. Снаружи бушевала буря, сотканная из чужих историй. Альтаир, стоя на обломке Астрономической башни, который парил в воздухе вопреки всем законам физики, дирижировала своим реквиемом. По ее воле на древние стены обрушивались энергетические лучи из арсенала Блица Токера, магические клинки призванных мечников и потоки проклятий, вырванные из темных фэнтези-миров. Она не просто разрушала камень. Она стирала сам нарратив замка, заменяя его историю героизма и волшебства на свой гимн нигилизму.
А внизу, в тишине подземелий, происходил куда более важный ритуал.
Гермиона закончила смешивать эликсир. В черной чаше Омута теперь плескалась не жидкость, а чистое чудо — жидкая галактика, в которой кружились лица, голоса, отголоски смеха и плача, свет Патронусов и тьма непростительных заклятий. Это была душа их мира, готовая к путешествию.
— Гарри… — прошептала она, и одно это слово вмещало в себя целую жизнь, полную прощаний.
Он подошел к чаше. Он не чувствовал страха. Только странную, всеобъемлющую тишину. Он посмотрел в сияющую субстанцию и увидел там все: первую улыбку матери, первую поездку в Хогвартс-экспрессе, лицо Рона, перемазанное шоколадом, строгий, но справедливый взгляд Дамблдора, и даже презрительную ухмылку Снейпа. Все это было им. И теперь он должен был отдать это.
— Скажи им… если кто-то останется… что это было не напрасно, — тихо сказал он, глядя не на Гермиону, а куда-то сквозь нее, в саму ткань бытия.
Он опустил руки в чашу.
Ощущение было не как от погружения в жидкость. Его тело пронзили миллиарды историй одновременно. Он перестал быть Гарри Поттером. Он стал каждым словом, написанным о нем, каждой эмоцией, которую он вызвал у своего Создателя и его читателей. Он чувствовал, как его сознание, его личность, его «я» растворяется, дистиллируется, превращаясь в последний, ключевой компонент — в саму идею самопожертвования во имя любви. Его тело начало мерцать, распадаясь на чистый свет, который втягивался в эликсир.
Сверху донесся оглушительный треск. Великий защитный купол Хогвартса пал. Альтаир на вершине башни торжествующе улыбнулась. Она победила.
Но в тот же миг она замерла. Мир под ее ногами… исчезал. Не разрушался. Он стирался. Как написанное карандашом стирают ластиком. Камни, небо, другие Творения, сам воздух — все превращалось в абсолютную, первозданную белизну небытия. Она опоздала. Ее враг не проиграл битву. Он просто удалил игровое поле.
Последнее, что увидела Гермиона, прежде чем ее накрыла волна небытия, — это как сияющая субстанция в чаше сжалась в одну ослепительную точку света, пробила потолок подземелья, сам фундамент реальности и устремилась прочь, в бесконечную тьму между мирами.
Гарри Поттер закрыл глаза. Последнее, что он почувствовал — это не боль и не страх, а бесконечную любовь. И потом — тишина.
Альтаир осталась одна, паря в абсолютной пустоте. Ее победа обернулась полным поражением. Она пришла уничтожить историю, но история предпочла уничтожить себя сама, забрав у нее даже удовольствие отмщения. Она закричала в безмолвную пустоту, но ее крик не имел звука.
***
Дышать стало трудно. Не потому, что воздух кончался, а потому, что каждый вдох был уколом, пронзающим легкие. Сэцуна Шимазаки сидела в своей маленькой, прокуренной (хотя она и не курила) квартире, которая стала для нее не убежищем, а камерой пыток. Ей было двадцать семь, и она чувствовала себя на сто.
Ее последнее аниме-творение, «Истина, сотканная из иллюзий», имело оглушительный успех. Но за успехом пришла тьма. Миллионы анонимных голосов, сотканных из яда и зависти. Обвинения в плагиате, высосанные из пальца, но повторяемые так часто, что они стали казаться правдой. Каждое сообщение в твиттере, каждый комментарий на форуме был плевком в душу, разрывающим ее на части.
«Шимазаки Сэцуна — воровка».
«Ее идеи — краденое фуфло».
«Она не заслуживает успеха. Убей себя».
«Надеюсь, ты сгниешь в канаве, бездарь».
Сначала она плакала. Потом кричала. Потом перестала чувствовать. Осталась только эта тяжелая, свинцовая апатия. Она перестала есть, спать, отвечать на звонки. Единственным ее контактом с внешним миром были эти сообщения, этот бесконечный, безликий хор ненависти, который стал саундтреком ее жизни.
Она пыталась творить. Пыталась нарисовать что-то, чтобы заглушить этот гул. Но каждый раз, когда ее стилус касался планшета, он застывал. Что-то внутри нее было сломано. Вера. Вера в то, что ее истории имеют значение. Вера в доброту людей.
Именно в этот момент, в самый темный час ее агонии, что-то произошло. Не извне. А изнутри. Или откуда-то между.