Первым делом — ответы на письма. Я выбрал три лейбла. Не тех, что специализировались на "дерзких мальчиках" в стразовых подтяжках, а тех, в чьих каталогах сквозь местный гламурный туман проглядывали смутные очертания нормальной одежды: тёмные костюмы, строгие рубашки, даже пальто без меховых вставок — товары явно для топового сегмента рынка. Я писал так, как от меня ожидали. Сдержанно. Вежливо. С правильными паузами между строками. Так, будто каждое слово давалось с усилием. Здесь такие письма ценили — они напоминали людям о том, что боль может быть эстетичной.
"Уважаемые господа, я глубоко тронут вашим вниманием в этот трудный час. Прошедшие события оставили глубокий след и ваше предложение видится мне лучом надежды в попытках вернуться к нормальной жизни…"
Каждой буквой я давился, как таблетками без воды. Но к концу второго письма я вошёл в раж. Это был особый род удовольствия — холодный, методичный, ироничный в своей сути. Я продавал не лицо. Я продавал им их же собственную фантазию. И в этом было своё, извращённое удовольствие.
Встречи были назначены на ближайшие дни. Локации — шикарные офисы в центре Манхэттена, от которых веяло деньгами и лёгким запахом женского парфюма, смешанным с властью.
Первая встреча. Конференц-зал из стекла и стали. За столом — три женщины. Старшая, сидевшая прямо, с аккуратным седым каре и внимательным, расчётливым взглядом — таким смотрят не на людей, а на активы. Две другие были моложе. Одна сразу ушла в планшет, фиксируя каждое слово. Вторая же смотрела на меня дольше, чем требовали приличия, и этот взгляд был не заинтересованным — он был оценивающим.
— Мистер Фокс, — начала старшая, её голос был тёплым, как счёт из налоговой, — мы видели материал в Bugle. Искренне сочувствуем. Ваша… стойкость произвела на нас впечатление. Мы видим в вас новый тип мужественности. Уязвимой, но несломленной. Наш бренд всегда стоял за элегантность духа. Мы хотим предложить вам эксклюзивный контракт на серию осенней рекламы. "Сила в тишине". Как вам?
Первая мысль была короткой и неприятной. Очень хотелось прервать этот разговор самым грубым и наглядным способом, например, уронив стол. Но я лишь медленно опустил взгляд, позволяя паузе сделать за меня половину работы.
— Это… звучит достойно, — произнёс я, заставив голос звучать приглушённо, с лёгкой хрипотцой. — После всего, что случилось… важно говорить о силе, которая не кричит.
Девушка с томным взглядом аж поёжилась от восторга.
— О да, — прошептала она, — именно. Тихий шторм. Вы идеально передали суть!
Они купились. Они купились на этот дешёвый трёп. Обсуждение условий прошло гладко. Цифры, которые они называли, заставляли моего внутреннего циника замолкать и сдавленно кашлять в кулак. Я кивал, задавал уточняющие вопросы насчёт графика и творческой свободы (последнее, естественно, было профанацией — "творчество" здесь означало, в какую позу меня поставят) и старался не замечать, как нога той самой девушки под столом всё ближе подбиралась к моей ноге. Когда её туфелька осторожно коснулась моего оксфорда, я просто отодвинул стул, якобы чтобы достать ручку и убил на месте зарождающийся флирт ледяным, ничего не выражающим взглядом.
Вторая и третья встречи были вариациями на ту же тему. Больше стекла, больше томных взглядов, больше "заботливых" намёков на то, что со мной на съёмках будет работать личный ассистент-психолог (читай: надсмотрщик). Я подписал два контракта из трёх. Деньги поступали быстро и без сопротивления. Сухо. Без эмоций. Как будто система сама решила, что я — подходящая точка для перекачки средств. Розовые, пахнущие ванилью и похотью — самые грязные деньги, которые я когда-либо зарабатывал… Но они — моя новая жизненная сила.
Фотосессии стали следующим кругом ада. Ад был студийным, залитым светом софтбоксов и населённым существами в чёрном, щёлкающими камерами и воркующими своими голосами.
— Сильвер, дорогой, взгляд в камеру… нет, не так! Слишком резко! Нам нужна боль, но не истерика, — объясняли они, — сдержанная утрата. Потеря, с которой человек остаётся на ногах. Представь, что ты… потерял любимого бобра, но решил строить новую жизнь!