Она кивнула. Мы сели. Пара минут прошла в молчании. Она смотрела на уток, плавающих в пруду, а я смотрел на неё.
— Петра, — наконец сказал я, просто и прямо, — что у тебя случилось?
Она вздрогнула. Её натянутая улыбка стала ещё более неестественной.
— Случилось? Ничего! Всё отлично! Погода прекрасная, а ещё у меня скоро встреча с Гвен… И-и-и мы договорились поработать над одним проектом…
— Ты довольно плохая актриса, — мягко, но настойчиво прервал я её. — по крайней мере сейчас. Твоя подавленность слишком очевидна. Ты можешь сколько угодно натягивать эту улыбку, но глаза тебя выдают. В них нет ни капли веселья.
Она замолчала. Попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. Её оборона, такая хрупкая и неумелая, начала рушиться. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях, теребила край толстовки. Наконец, она сдалась.
— Вчера… Вернее позавчера… — начала она тихо, её голос дрогнул. — В университете произошёл несчастный случай. С моим однокурсником, Майклом Морбиусом. В лаборатории… Его ударило током. Он в больнице. В коме, — она сделала паузу, собираясь с силами, — и… и я думаю, что это я виновата.
— Что же такого ты могла сделать-то? — искренне удивился я.
Она рассказала мне всю историю. Как она задержалась, как он в ярости её выгнал, как она в спешке забыла на столе свой стаканчик с кофе, как его оттащили от раскуроченной приборной панели и как, по слухам, которые уже расползлись по всему университету, он поскользнулся именно на пролитом напитке.
Я слушал, и на моём лице, должно быть, отражалось чистейшее изумление.
— Стоп-стоп-стоп. Подожди, — я поднял руку, останавливая её сбивчивый рассказ, — позволь уточнить. Правильно ли я понял, что этот парень, Морбиус, сам что-то там сломал в установке, которая находилась, вероятно, под высоким напряжением?
— Ну да, но если бы не мой стаканчик… — начала она, а в уголках её глаз начали появляться слезы.
— Если бы не твой стаканчик, — перебил я её, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо, но не грубо, — он бы убился другим, возможно, ещё более эффектным способом. Например, довёл бы оборудование до короткого замыкания и буквального взрыва, разнеся к чертям половину лаборатории. И нашли бы в лаборатории не целого и живого парня, а эффектный объект авангардного искусства, украшающий стены и потолок, — судя по округлившимся глазам, она смогла представить себе масштабы "выставки", — Петра, винить себя в том, что какой-то идиот решил нарушить все мыслимые и немыслимые правила техники безопасности — это совсем не то, чем стоит заниматься.
— Но я могла… я могла убрать кофе! Я могла уйти раньше! — её голос сорвался.
— Комплекс вины — это очень опасная вещь, Петра, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, — очень коварная. Она может сжечь человека изнутри дотла. Человек далеко не всё и далеко не всегда может предусмотреть или предотвратить. Нельзя вечно жить в этом проклятом мире "если бы я…". Оно просто так не работает. Никто не может справиться со всем и всегда делать то самое "если". И даже могучие герои — не боги.
Мои слова, видимо, задели что-то очень глубокое, больное. Они пробили её защиту.
— Но я могла! — почти выкрикнула она, и в её голосе смешались боль, ярость и отчаяние. — Если бы я не застыла тогда, дядя бы не умер вместо меня!
Она тут же осознала, что сказала. В ужасе она закрыла рот обеими ладонями, её глаза широко распахнулись.
Я замер. Теперь всё встало на свои места. Её отчаянное геройство. Её гиперответственность. Её панический страх совершить ошибку. Её вечное, всепоглощающее чувство вины. Я коснулся самого корня её боли.
Она увидела мой сосредоточенный, изменившийся взгляд и запаниковала.
— Т-ты ничего не слышал! — затараторила она, её голос срывался. — Ничего! Я просто… Я оговорилась! И в-вообще, у меня всё хорошо, ты можешь не переживать! Не нужно напрягаться из-за моих глупостей!
Она снова пыталась быть "сильной". Не обременять мужчину своими проблемами, как, видимо, было принято в этом мире.
Я молчал. Под её всё более паникующим взглядом я медленно, плавно протянул руку ей за плечи. Нежно, но уверенно обхватил её и, легонько подтолкнув, аккуратно "уронил" её растерявшееся, напряжённое тело на скамейку, укладывая её голову себе на колени.
Она на миг зажмурилась от неожиданности. Потом открыла глаза. Она лежала у меня на коленях, её щека упиралась в мой свитер. Она видела прямо над собой моё лицо, мои спокойные, смотрящие прямо на неё глаза.
— Самобичевания сегодня под запретом, — мягко сказал я.
Петра покраснела. Густо, тотально, до самых кончиков ушей. Она выглядела настолько беззащитной, потерянной и бесконечно милой в этот момент, что я не выдержал. Медленно наклонившись, я легко, почти невесомо, коснулся губами её лба.