Я не собирался лезть ей в душу, не собирался играть в психолога. Это было бы грубо, неуместно и, скорее всего, бесполезно. Моя задача сейчас была не в том, чтобы "лечить" её травму. А в том, чтобы просто быть рядом. Дать ей почувствовать то, чего ей, очевидно, так отчаянно не хватало — безопасность. Поддержку. Ощущение, что она не одна в этом чёртовом мире.
Вокруг нас продолжал жить своей безмятежной жизнью Центральный парк. Шелестели листья, где-то вдалеке заливисто лаяла собака, а по дорожке пробежала очередная спортивная девица, даже не взглянув в нашу сторону. Мир был вызывающе равнодушен к катастрофе, которая прямо сейчас разрывала на части маленькую девочку на скамейке. И это равнодушие чем-то злило меня.
Я молча погладил её по голове. Она не шелохнулась, продолжая прятаться за своим рюкзаком, как за щитом.
— Эй, — тихо сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче, — Я не съем тебя, можешь отпустить свой защитный рюкзачок. Я, конечно, голодный, но не настолько.
Она не ответила, но её плечи дрогнули чуть сильнее. Я понял, что она улыбнулась. Это был хороший знак.
Медленно, очень медленно, она опустила рюкзак. Лицо её всё ещё было красным, но паники в глазах уже не было. Только сильное, глубокое смущение и… ожидание. Она ждала, что я скажу. Что я буду делать. Буду ли я жалеть её? Осуждать? Задавать вопросы?
Я не сделал ничего из этого. Я просто дал её спокойно полежать у меня на коленях.
— Знаешь, что сейчас было бы идеально? — спросил я так, будто ничего не произошло.
Она робко покачала головой.
— Мороженое. Огромный рожок фисташкового мороженого. Говорят, оно отлично помогает расставить мысли по полочкам. Сиди здесь.
Не дожидаясь ответа, я осторожно её приподнял, встал и направился к лотку с мороженым, который виднелся в отдалении. Это была не просто попытка её отвлечь. Это была демонстрация. Демонстрация того, что её срыв, её слова не оттолкнули меня, не напугали, не заставили сбежать. Я всё ещё здесь. Я никуда не делся.
Когда я вернулся с двумя большими рожками, она уже сидела прямее. Она взяла мороженое, и её пальцы на мгновение коснулись моих. Тёплые, чуть дрожащие.
— Спасибо… — прошептала она.
Мы ели молча. И это молчание было правильным. Оно давало ей время прийти в себя, а мне — не наделать глупостей. Постепенно я видел, как напряжение покидает её тело. Она расслабила плечи, её дыхание стало ровнее.
— Я… — начала она, но я её перебил.
— Погоди, — сказал я. — Сначала доешь. А потом мы просто пойдём гулять.
И мы пошли.
Я намеренно не возвращался к той теме. Я рассказывал ей какие-то нейтральные, забавные истории из своей "модельной" жизни. Про то, как на одной съёмке меня заставили позировать с живым павлином, который всё норовил клюнуть меня в самое неподходящее место. Про то, как одна известная дизайнерша, женщина размером с небольшой шкаф, пыталась убедить меня, что мужские подтяжки со стразами — это новый пик элегантности.
— Знаешь, в чём была главная проблема? Фотограф считал, что павлин символизирует моё "внутреннее возрождение", а птица считала, что мои туфли от Gucci — это вызов её территориальной безопасности. В итоге на половине снимков у меня лицо человека, который пытается сохранить достоинство, пока ему в колено целится трёхкилограммовый индюк-переросток
Поначалу она просто слушала, иногда робко улыбаясь. Но потом начала вставлять свои комментарии, подкалывать меня.
— Наверное, павлин просто оценил твою "мрачную харизму", — сказала она с хитрой ухмылкой, и это было первое проявление её собственного, а не напускного, юмора за весь день, — а подтяжки со стразами — это, между прочим, тактическое преимущество! — продолжила она. — Могут ослепить врага в решающий момент!
— Если до этого он не умрёт от смеха, — парировал я.
Мы засмеялись. И теперь её смех был уже другим. Искренним, лёгким. Она снова становилась той самой Петрой, которую я видел в библиотеке — живой, умной, остроумной. Мы вели себя как обычная пара на свидании. И это было… хорошо. На удивление хорошо.