Он посмотрел на свои руки. Бледная, почти прозрачная кожа, под которой раньше едва угадывались слабые вены, теперь налилась здоровым, ровным цветом. Он сжал кулак. Суставы не хрустнули. Не было той привычной, ноющей боли, которая сопровождала его всю сознательную жизнь. Его тело больше не было тюрьмой. Оно было храмом. Нет… оно было крепостью.
Он шёл по улице, и каждый шаг был наслаждением. Мышцы работали идеально, сердце качало кровь мощным, ровным ритмом, который отдавался в ушах музыкой триумфа. Он чувствовал, как энергия бурлит в нём, требуя выхода. Ему хотелось бежать. Хотелось прыгнуть. Хотелось… жить. Люди расступались перед ним. Раньше они или почти не замечали его, или, если были знакомы, отводили глаза. Теперь же они отступали, чувствуя исходящую от него волну уверенности и какой-то первобытной силы, а их взгляды — он чувствовал как они провожают его.
Проходя мимо бара с неоновой вывеской "Blue Oyster", он услышал смех. Звук был звонким, манящим. Майкл остановился и задумался. Раньше он бы и не подумал о подобном, но вот теперь… Почему бы и нет? Он заслужил праздник. А потому решительно развернулся в сторону входа.
Внутри было шумно и накурено, но даже дым не вызывал кашля. Он сел за стойку, заказал воду — алкоголь ему был не нужен, его пьянила сама жизнь.
— Скучаешь, красавчик? — Рядом опустилась девушка. Высокая, с копной тёмных волос и глазами цвета виски. Она была красива той яркой, немного хищной красотой, которая в этом городе была свойственна уверенным в себе женщинам. Майкл повернулся к ней.
— Теперь уже нет, — ответил он, и его голос прозвучал глубже, чем обычно. Бархатистый баритон, от которого у девушки расширились зрачки.
— Прекрасный ответ, красавчик, — улыбка девушки стала предвкушающей.
…Ночь была долгой. И она была великолепной.
Майкл лежал на смятых простынях, закинув руку за голову. Комната была погружена в полумрак, разбавляемый лишь лунным светом, падающим из окна широкой полосой. Рядом спала она. Та самая девушка из бара — кажется, её звали Хлоя — выбилась из сил час назад и теперь спала глубоким, безмятежным сном. На её лице застыло выражение абсолютного, расслабленного довольства.
Майкл чувствовал себя превосходно. Усталости не было и в помине. Наоборот, та энергия, что он потратил, словно вернулась к нему сторицей, став ещё гуще, ещё горячее. Он был переполнен ею.
Он медленно повернул голову, разглядывая свою спутницу. Лунный луч скользил по её плечу, очерчивая мягкий изгиб ключицы. Красивая. Безусловно красивая женщина. Длинные локоны разметались по подушке тёмным ореолом. Утончённые черты лица, немного вздёрнутый носик, припухшие, немного искусанные губы. Взгляд Майкла скользнул ниже. Шея. Изящная, тонкая шея, запрокинутая во сне. Под белой кожей, в лунном свете, отчётливо, ритмично билась жилка.
Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.
Майкл смотрел на эту жилку, и его дыхание невольно изменилось. Стало глубже. Тяжелее. Он слышал этот звук. Звук жизни, бегущей по венам. Странная мысль, чужая и одновременно пугающе родная, скользнула в его сознании. Она была не просто красивой. Она была… изящной. Сочной.
Майкл приподнялся на локте, склоняясь ближе. Его ноздри раздулись, втягивая запах её кожи, её тепла, её… крови.
— Аппетитная… — прошептал он одними губами.
Он моргнул, чувствуя странное, тянущее напряжение в глазных яблоках, словно мышцы, которые никогда раньше не работали, вдруг пришли в движение. Это не было болью — это было… Пробуждением.
Лунный свет в комнате вдруг стал нестерпимо ярче, резче. Зрение обострилось до невозможного, пугающего предела — теперь он видел не просто изгиб её шеи, он различал мельчайшие пушковые волоски на её коже, видел, как под тонким, почти прозрачным эпидермисом толчками движется густая, горячая жидкость. Мир вокруг потерял полутона, обратившись в контрастную карту, где тепло её тела сияло маяком в ночи.
Он не видел себя со стороны. Не видел, как в этот момент его зрачки дрогнули и начали стремительно расширяться, словно капля чернил, упавшая в чистую воду. Тёмная бездна мгновенно поглотила остатки человеческой радужки, вытеснила белок, заполняя всё глазное яблоко от века до века непроглядной, блестящей, влажной чернотой.
Глаза Майкла Морбиуса исчезли. И сейчас на спящую девушку смотрела сама Ночь.