Ни единого резкого звука, ни одного телефонного звонка — лишь мерное, убаюкивающее шуршание тяжёлого шёлка, бархата и тафты. Струнный квартет, расположившийся на возвышении, извлекал из виолончелей и скрипок тягучие, меланхоличные мелодии вальса, заставляя пространство вибрировать в такт давно ушедшей эпохе.
Я выпрямил спину, заложив одну руку за спину, а вторую галантно предложив своей спутнице. Петра, чьё лицо скрывала изящная бордовая полумаска с перьями, робко оперлась на мой локоть. Её пальцы слегка дрожали.
— Дышите ровнее, моя милая спутница, — произнёс я, понизив голос до бархатного баритона, идеально подходящего под своды этого зала, — сей вечер принадлежит нам, и вам совершенно нечего страшиться.
Она бросила на меня умоляющий взгляд сквозь прорези маски.
— Сильвер… то есть, сударь. Корсет изволит лишать меня кислорода. Если я упаду в обморок, сочтут ли это моветоном?
— Отнюдь. Падать в обморок — истинная привилегия благородных девиц, — усмехнулся я, увлекая её в толпу гостей.
Мы фланировали меж небольших групп аристократов на час, обмениваясь учтивыми кивками с джентльменами в цилиндрах и дамами в кринолинах. Я чувствовал себя в этой вычурной, пропитанной политесом атмосфере удивительно комфортно. В конце концов, правила игры здесь были ясны: улыбайся, говори витиевато и держи кинжал за спиной.
Чуть в стороне, молодые особы запечатлевали мгновения своего великодушия в эфирных чертогах всемирной паутины, дабы снискать одобрение невидимых зрителей. Они делились добродетелью своей подобно тому, как делятся историями в ленте: быстро, ярко и с ожиданием немедленного воздаяния в виде одобрительных эмодзи. Ибо в наш век истинная щедрость не та, что творится втайне, но та, что удостоилась внимания.
Остановившись у колонны, увитой живыми орхидеями, я взял у проходящего мимо лакея два хрустальных бокала с шампанским. Петра едва пригубила свой, озираясь по сторонам с видом испуганного, но завороженного птенца. В этот миг до нашего слуха донёсся приглушённый веерами шёпот. По левую руку от нас расположилась стайка весьма дородных дам в бриллиантовых колье, чья беседа, несмотря на архаичный стиль, ядом не уступала современным таблоидам.
— …и я вам говорю, дорогуша, сия вульгарная девица, мнящая себя героиней, есть не что иное, как позор нашего славного града, — вещала матрона в изумрудном платье, агрессивно обмахиваясь веером, — подумать только, разрушить витрину столь почтенного заведения! Эта так называемая Паучиха… совершенно лишена манер. Просто уличная девка в трико! А что до госпожи Старк с её возмутительными речами на утреннем телеграфе… О tempora, o mores!
Петра вздрогнула и опустила взгляд. Шампанское в её бокале мелко задрожало. Услышать грязь в газете — это одно, но слышать, как тебя смешивают с грязью вживую, спрятавшись за ширмой благочестия — совсем иное.
"Эти особи ведь гарантированно бесполезны для твоего вида, — деловито заговорил симбионт, — они шумные. Мы можем сделать их тихими".
"Не беспокойся, справлюсь изящнее, — мысленно ответил я".
Я плавно развернулся, шагнув к стайке сплетниц, и отвесил им безупречный, глубокий поклон, от которого дамы разом замолкли, удивлённо уставившись на мою серебряную маску.
— Прошу простить мою дерзость, милостивые государыни, что осмеливаюсь прервать вашу, несомненно, высокоинтеллектуальную беседу, — мой голос лился как патока, в которой пряталось битое стекло, — однако ваше суждение, достигшее моего слуха, кажется мне столь же поспешным, сколь и лишённым истинного благородства.
Матрона в изумрудном возмущённо вспыхнула:
— Да как вы смеете, сударь?! Вы подслушивали! Впрочем, — её голос смягчился, а меня явно начали оглядывать с головы до пят, — вы же явно не специально.
— Лишь волею случая, мадам. Голос вашей добродетели оказался чрезмерно громок, — я холодно улыбнулся, — вы изволите судить тех, кто стоит на страже нашего покоя, пока вы почиваете в безопасности своих будуаров. Сия юная дева, кою вы столь неосмотрительно поносите, рискует жизнью ради того, чтобы ваши бриллианты оставались на ваших же шеях. Полагаю, злословие в адрес защитников есть удел тех, чья собственная доблесть не простирается далее выбора оттенка пудры. Честь имею.
Я круто развернулся, предложил локоть Петре и увёл её прочь под возмущённое, но приглушённое кудахтанье матрон. Петра посмотрела на меня сияющими глазами.
— Сударь… это было воистину сокрушительно. Вы буквально размазали их по паркету своим староанглийским!