— Сильвер, дорогой, мы видели вашу последнюю кампанию для Parker! Это нечто! Вы просто переопределили понятие мужественности!
— Вы просто лицо этого сезона!
— Правда, что вы сами выбрали такой радикальный стиль? Это так смело! Почти вызывающе!
Поток речей был плотным, неостановимым и липким, как патока. Я отвечал кивками, односложно, вежливо, но встраивая в каждое короткое "спасибо" или "вы слишком любезны" ощутимую, ледяную отстранённость, от которой даже самые настойчивые слегка отступали, словно обожглись о морозное стекло. Нет, спасибо, не танцую. Нет, не хочу шампанского — минеральная вода. Нет, не планирую делиться планами на будущее, настоящее и так достаточно насыщенно. Моя роль здесь — быть скалой, о которую разбиваются волны местных охотниц. И, должен сказать, скала справлялась, хоть и чувствовала, как её гранит точит этот бесконечный, сладкий прибой.
Именно тогда, отбив первую и самую яростную атаку, я позволил себе оглядеться. Уже не просто как мишень, а как тактик, оценивающий поле боя. И картина сложилась любопытная, многослойная. Я обратил внимание на мужчин. Их было немного, может, один на десять женщин, но они были. И не те, что бросались в глаза раньше. Нет истеричных "потерпевших" или карнавальных клоунов в лосинах. Эти были… другими. Спокойные, ухоженные, одетые с безупречной, немного старомодной элегантностью — смокинги, галстуки-бабочки, иногда даже фраки. И что самое главное — с некоторыми из них было не по одной даме. Две, а то и три женщины окружали одного мужчину, внимательно ловя его каждое слово, поправляя ему галстук, принося напитки или просто демонстрируя его как ценность, стоя рядом с гордым, почти триумфальным видом.
В голове щёлкнуло, и пазл встал на место с тихим, зловещим стуком. Из-за всей свалившейся на меня новизны мира и последующей мороки, я как-то упускал это из вида, но… Логика, простая и безжалостная. Чистая математика. Если мужчины — дефицитный ресурс, то система неизбежно к этому придёт. К концентрации. К собственности. "Гарем" — грубое, примитивное слово из моего мира, но суть передавало точно. Это была вынужденная мера, доведённая социальным консенсусом до абсурдного, узаконенного изящества. Меня от этой картины покоробило где-то глубоко в подкорке, но интерес — холодный, аналитический, интерес биолога к странному муравейнику — пересилил первичное отторжение. Это были правила их игры. Странные, нелепые, но правила.
Однако, этим глобальным вопросом я займусь позже — сейчас мне, как бы цинично это ни звучало, интересны локальные экземпляры. Я внимательно, украдкой наблюдал за ними, за этими "счастливчиками". И быстро разделил их на два чётких типа, как делил когда-то наёмников на профессионалов и мясо.
Первые — "высокомерные принцы". Сидели в креслах, как на тронах, с видом избалованных, но признанных монархов. Их позы были расслабленными, но в этой расслабленности читалась власть. Они бросали на своих спутниц снисходительные, чуть усталые взгляды, томно протягивая руку, чтобы им подали бокал или канапе. Они знали свою цену на этом аукционе плоти и статуса и, кажется, искренне наслаждались этим, как кошка, которой чешут за ухом. Их сила была в их пассивности, в их согласии быть украшением. И женщины, окружавшие их, платили за это согласие деньгами, вниманием, покровительством. Симбиоз. Мерзостный, но эффективный.
Вторые — "стервы". Вот уж точное слово. Острые на язык, с быстрыми, язвительными улыбками, которые не достигали глаз. Они не сидели — они виртуозно двигались в небольшом пространстве, окружённые кольцом женщин, и вели беседу. Не слушали — говорили. Остроумно, едко, блестяще перескакивая с темы на тему, от искусства к политике, от сплетен к философии. Они манипулировали целым кругом внимающих им дам с лёгкостью фокусника, вытаскивающего из рукава туза пик. Это были точные, почти карикатурные копии "светских львиц" и "салонных хищниц" моего мира, только в мужском обличье. И они не были слабыми. Они были адаптированными. Пиявками, прекрасно устроившимися в самом сердце розового болота, качающими из него не кровь, но восхищение, связи и, конечно, деньги. Их сила была в их уме, точнее, в умении его демонстрировать. И это вызывало не отвращение, а… холодное уважение. К врагу.
Интересно. Мир обретал глубину. Местами грязную, местами отторгающую, но глубину. Он не был плоской карикатурой. Он был сложным, извращённым организмом со своей иерархией, своими правилами выживания. Я сделал глоток ледяной минеральной воды, чувствуя, как усталость — не физическая, а скорее моральная — накатывает тяжёлой, свинцовой волной. Недели беспрерывной работы не дались даром: фотосессии, переговоры, всяческие пустые разговоры, теперь вот этот зоопарк в кристаллах и бархате… Мозг, отвыкший от такой концентрации социального яда, требовал перезагрузки. Тишины. Одиночества.