Майкл не слушал. Спотыкаясь, он выскочил в спальню, стараясь не смотреть на истерзанные тела на кровати, от запаха которых у него снова закружилась голова. Но теперь этот запах вызывал не только тошноту, но и… предательское слюноотделение. Он начал маниакально протирать всё, к чему прикасался: дверные ручки, хрустальные бокалы на прикроватной тумбочке, выключатели.
Внезапно его обострённый до предела слух уловил звук. Где-то в коридоре, далеко за плотной дубовой дверью квартиры, звякнули ключи. Для обычного человека это был бы едва различимый шум, но для Майкла он прозвучал как вой полицейской сирены прямо над ухом. Паранойя ударила по мозгам кувалдой. Они идут! Сейчас постучат! Сейчас увидят!
Дверь в коридор была отрезана. Майкл бросился к боковому окну. Дрожащими, скользкими от пота и остатков крови пальцами он рванул шпингалеты и распахнул створку. В лицо ударил прохладный ночной воздух Нью-Йорка, но он не принёс облегчения.
Майкл перелез через подоконник на ржавую решётку пожарной лестницы. Быстрый, судорожный спуск. Второй этаж. Внизу зиял тёмный, узкий переулок, заваленный мусором. Он начал торопливо спускаться по металлическим перекладинам. Дыхание со свистом вырывалось из лёгких. Он оглянулся наверх, словно бы проверяя, не забыл ли чего-то, и в этот момент его нога, обутая в дорогую туфлю, соскользнула с влажной от ночной росы ступеньки. Майкл инстинктивно вскинул руки, пытаясь ухватиться за перила, но скользкие пальцы лишь царапнули по металлу.
Он сорвался вниз. Время вокруг него словно загустело. Высота была небольшой — метров пять-шесть, — но этого с лихвой хватало, чтобы переломать ноги, раздробить таз или свернуть шею о кирпичный выступ. Майкл зажмурился, инстинктивно группируясь и ожидая хруста собственных костей и вспышки невыносимой боли.
Но удара не последовало.
Вместо того чтобы рухнуть на грязный асфальт, Майкл внезапно почувствовал, как воздух вокруг него изменился. Он стал плотным, упругим, как вода. Восходящие потоки ветра, запертые в узком переулке, словно обняли его. Падение резко замедлилось. Майкл в шоке распахнул глаза. Он висел в воздухе. Всего в футе от земли. Ткань его рубашки колыхалась, словно он находился под водой. Гравитация отпустила его, признав своё поражение.
Секунду он парил в абсолютной невесомости, а затем его ноги мягко, совершенно бесшумно, как у приземляющейся кошки, коснулись асфальта. Ни малейшего толчка. Ни капли боли. Лишь лёгкий ветерок взметнул пыль у его туфель.
Майкл Морбиус стоял в тёмном переулке, тяжело дыша и глядя на свои руки. Затем он медленно поднял взгляд на пожарную лестницу, с которой только что сорвался. Законы физики были сломаны. Биология была переписана. Наука, которой он посвятил жизнь, оказалась жалкой ложью.
Разум учёного окончательно дал трещину, не в силах вместить в себя переизбыток невозможного. Человеческая часть Майкла, та, что плакала в ванной и тёрла отпечатки, забилась в самый тёмный, глухой угол подсознания, свернувшись там в дрожащий клубок. Майкл медленно выпрямился. Он поправил воротник рубашки. И в темноте нью-йоркского переулка на его лице сама собой расцвела та самая хищная ухмылка, которую он совсем недавно видел в зеркале. Ночь только начиналась. И он был голоден.
Петра Паркер.
Утро выдалось настолько ослепительно прекрасным, что Петре казалось, будто гравитация над ней больше не властна. Она шла к кампусу университета, и каждый её шаг был лёгким и воздушным. Недавний бал, звон хрустальных бокалов, изысканные кружева и, самое главное, тот обжигающий поцелуй в полумраке салона "Мустанга" — всё это до сих пор кружилось в её голове непрекращающимся калейдоскопом. Даже инцидент с Морбиусом никак не портил настроение.
И уж что совсем невероятно, даже противная миссис Джеймсон со своими ядовитыми статьями больше не могла испортить ей настроение. Петра Паркер была счастлива. Абсолютно, глупо и до одури счастлива.
По привычке свернув к газетному киоску у входа в университетский городок, она протянула купюру продавцу и взяла свежий номер Daily Bugle. Она ожидала увидеть на передовице очередную порцию помоев в адрес Девушки Паука. Может быть, Джеймсон приписала ей кражу чего-либо или обвинила в глобальном потеплении?
Но, опустив взгляд на газету, Петра замерла. Фотографии Паука там не было. На всю первую полосу красовался огромный, кричащий заголовок, набранный самым жирным капслоком, на который только была способна типография. А под ним — элегантное, строгое лицо Сильвера Фокса.
"БЕСПРЕДЕЛ В ПОГОНАХ: КАК ПОЛИЦИЯ НЬЮ-ЙОРКА РАСПИНАЕТ НАШИХ ИДОЛОВ!"