На площади воцарилась звенящая тишина. Исчезли крики зевак, стих даже вой сирен вдалеке. Остался лишь монотонный, барабанящий шум дождя.
Я медленно опустил руку, стряхивая с серебристой брони капли чужой крови. Броня мгновенно втянулась обратно под кожу, возвращая моим рукам человеческий вид. Я перевёл взгляд.
Петра стояла в нескольких шагах от меня. Она тяжело дышала, а её плечи под красно-синей тканью костюма мелко дрожали. Девушка пребывала в глубочайшем шоке. В её руках всё ещё были прочные белые нити паутины. А на их концах прилепились оторванные по самые плечи, бледные когтистые руки Майкла Морбиуса.
Всё остальное от самопровозглашённого божества перестало существовать. Осело кровавой грязью под нашими ногами.
Для Петры, с её светлым идеализмом и принципами, этот уровень ультимативной жестокости был слишком сильным потрясением. Одно дело — связывать бандитов, и совсем другое — держать в руках оторванные конечности человека, которого она знала и пыталась спасти.
Я шагнул к ней, не обращая ни малейшего внимания на возобновившийся, оглушительный стрёкот затворов фотоаппаратов. Журналисты оправились от шока и теперь сотни объективов были направлены на нас.
Подойдя вплотную, я мягко, но уверенно перехватил её дрожащие запястья.
— Всё закончилось, — тихо произнёс я, — отпусти.
Мой спокойный голос вывел её из ступора. Она судорожно разжала пальцы.
Не говоря больше ни слова, я шагнул вперёд и притянул Петру к себе. Я обнял её крепко и надёжно, пряча её лицо у себя на груди, укрывая её от взглядов толпы, от кровавого месива на асфальте и от жестокости этого мира, к которой её душа ещё не успела подготовиться.
Петра судорожно выдохнула. Её руки неуверенно легли мне на спину, а затем вцепились в мой пиджак с отчаянной силой. Она уткнулась мне в плечо, прячась в моих объятиях, как в единственном безопасном убежище в этом обезумевшем городе.
Вокруг нас непрерывно, как стробоскопы, сверкали вспышки телекамер. Прямо сейчас, в прямом эфире, миллионы людей видели невероятную для этого мира картину: мужчина, только что хладнокровно стёрший в пыль непобедимого монстра, бережно утешает в своих объятиях героиню Нью-Йорка, защищая её покой.
Неизвестная.
Проливной дождь продолжал омывать гранитные ступени и разбитый асфальт площади. Вокруг разрухи, оставшейся после столкновения, уже начиналась суетливая человеческая возня: кричали в рации полицейские, санитары с носилками пробивались сквозь кольцо ошарашенных репортёров. Никто из них не смотрел в Её сторону. Никто из них не замечал Её.
Высокая женщина в безупречном, струящемся тёмном шёлке, на котором чудесным образом не задерживалось ни единой капли дождя, стояла в нескольких шагах от эпицентра бойни. Она с почти эстетическим удовольствием наблюдала за тем, как высокий мужчина в окровавленном костюме укрывал от жестокости мира юную героиню. В его скупых движениях безошибочно читалась та самая первобытная, притягательная сила, которую она почувствовала ещё на пепелище "Эллизиума". Настоящий, бескомпромиссный хищник.
Но сейчас её внимание требовало нечто иное.
Женщина плавно, словно скользя над землёй, направилась к тому месту, где осело багровое облако, бывшее некогда Майклом Морбиусом. Полицейские, медики и зеваки, сами того не осознавая, расступались перед ней, отводя взгляды в сторону — для их разума она оставалась совершенно неосязаемой.
Она остановилась над кровавой грязью, усеивавшей куски вывороченного бетона. Ошмётки плоти, разбросанные взрывом экспансивной пули и сокрушительным ударом серебряной "перчатки", всё ещё слабо пульсировали остаточной энергией — его собственной жизненной силой и древней магией, которую этот наглый выскочка пожрал в "Гекате".
Женщина изящно протянула раскрытую ладонь над кровавым месивом. Её тёмные глаза на секунду вспыхнули потусторонним мраком. Остаточная жизненная сила, витавшая над останками, беспрекословно повиновалась её безмолвному приказу- тёмная, словно искрящаяся дымка поднялась от луж крови и стремительно втянулась в её руку.
Процесс занял не больше пары секунд. Как только последняя капля энергии была поглощена, то, что оставалось от «Скромного Бога», стремительно почернело, высохло и осыпалось ломким, серым прахом. Холодный нью-йоркский ливень тут же начал размывать эту кучу праха. Никакой крови. Никаких биологических образцов для криминалистов. Только уличная грязь.