Мы подошли к массивному, наглухо тонированному внедорожнику. Дверь услужливо распахнулась. Я мягко подтолкнул Петру внутрь и сел следом.
Тяжёлая бронированная дверь захлопнулась с глухим щелчком.
В этот же миг мир снаружи перестал существовать — идеальная звукоизоляция салона отрезала нас от воя сирен, криков обезумевшей толпы, барабанящего дождя и вспышек репортёров. Мы оказались в абсолютной, спасительной тишине, в уютном полумраке кожаного салона.
Петра стянула маску, судорожно вдыхая прохладный, кондиционированный воздух. Без ткани на лице стало отчётливо видно, как сильно её бьёт мелкая, неконтролируемая дрожь уходящего адреналина. Её зелёные глаза смотрели в пустоту перед собой, зрачки были расширены.
Я не стал ничего говорить. Слова сейчас были бы пустым, раздражающим шумом. Я просто придвинулся ближе и крепко сжал её холодную ладонь в своей. И молча держал её всю дорогу, пока внедорожник увозил нас прочь от пепелища, направляясь прямиком ко мне домой.
Нам повезло. В середине дождливого дня обитатели элитного комплекса предпочитали сидеть по домам, так что по пути от машины, остановившейся возле входа, до лифта мы не встретили ни единой живой души. Петра всю дорогу шла, плотно закутавшись в мой наброшенный на её плечи пиджак, скрывающий её паучий костюм.
Мы вошли в прихожую моей квартиры и тяжёлая дверь с мягким щелчком отрезала нас от остального мира. За её бронированным полотном остались безумие Нью-Йорка, кровь, дождь и вспышки камер. Внутри же царили полумрак, тишина и абсолютная безопасность.
Как только замок щёлкнул, запирая дверь, её словно выключило.
Остатки адреналина, державшего её на ногах, окончательно схлынули, и на обнажённую, не подготовленную к такому уровню жестокости психику всей своей свинцовой тяжестью рухнула реальность. Девушка-Паук, привыкшая снимать котят с деревьев, останавливать автобусы и вязать уличных грабителей, сегодня переступила черту — сегодня она стала соучастницей самой настоящей, брутальной мясной казни.
Петра выронила мой пиджак на пол. Её ноги подкосились, и она, сделав несколько неловких шагов, тяжело осела на край кожаного дивана. Девушку начала бить крупная, неконтролируемая дрожь. Её дыхание сбилось, превратившись в частые, судорожные всхлипы. Началась классическая паническая атака.
— Сильвер… — её голос ломался, зелёные глаза смотрели в пустоту перед собой, полные непередаваемого ужаса. — Сильвер, это было… он… он просто взорвался… — она обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь согреться, и её затрясло ещё сильнее. — Я… я чувствовала, как рвутся его связки, когда тянула… — её шёпот перешёл в отчаянное, лихорадочное бормотание. — Я держала эти нити. Я чувствовала тяжесть его оторванных рук… Боже, там столько крови… просто мясное облако…
Я видел это сотни раз. Видел, как ломаются крепкие люди после своего первого настоящего боя на уничтожение.
Я не стал садиться рядом и поглаживать её по спине. Я не стал говорить ей пустых, бессмысленных клише о том, что "всё будет хорошо", "ты ни в чём не виновата" или "он был монстром и заслужил это" — слова сейчас не имели никакой ценности. Психика, застрявшая в моменте смерти, нуждалась в грубом, физическом подтверждении реальности.
Ей нужно было радикально сменить мысли и вернуть в реальность.
Я слегка наклонился к ней, перехватил её дрожащие запястья и оторвал её руки от плеч. Затем мои большие, тёплые ладони легли на её лицо. Чуть сжал её щёки, физически заставляя поднять голову, и поймал её паникующий, блуждающий взгляд, устанавливая жёсткий, зрительный контакт.
— Посмотри на меня, Петра, — мой голос прозвучал низко, ровно и абсолютно уверенно, — мы в порядке. Ты здесь, у меня дома. Ты со мной. Ты в безопасности.
Она судорожно всхлипнула, её губы задрожали. И тогда я её поцеловал.
Это не был поцелуй из слезливой романтической мелодрамы, в нём не было трепещущей нежности или долгой прелюдии — всё это было сейчас совершенно излишне. Мои губы сминали её губы, заставляя её разум переключиться, стирая из её памяти ощущение ужаса и крови, заменяя его моим теплом. Я силой возвращал её в настоящий момент.
И это сработало.
Отчаяние, сковавшее её разум, столкнувшись с этим властным напором, дало трещину. Первобытный страх смерти, бушевавший в её крови, мгновенно переплавился в самую сильную, самую острую потребность, заложенную в человеческой природе — потребность почувствовать жизнь.