— Спасибо, солнышко, — бросила я, поправляя и без того безупречный рукав блузки. Всё было готово к началу действа.
Спустя минуту в дверь постучали — осторожно, крайне робко.
— Входи! — ответила я без промедления.
Петра переступила порог крайне осторожно, словно зашла не в кабинет, а в какой-нибудь зал суда. Она выглядела, как обычно — немного помятая, с огромными глазами, в которых плескалась целая буря эмоций. Смущение, волнение, лёгкая опаска. Она даже поздороваться толком не успела, как слова понеслись из неё потоком:
— Анита, я… я очень старалась, но пока не успела оформить свои наработки, а потому не ругайте меня пожалуйста! — и после этих слов она даже съёжилась.
Меня это сперва сбило с толку. Мозг, заточенный под анализ и легкомысленность, на секунду завис, обрабатывая этот лихорадочный лепет.
— О чём ты, малышка? — наконец спросила я, и только после этого до меня дошло. Ах, да, научная работа. Та самая, про биополимеры.
Я беспечно махнула рукой и широко, по-доброму улыбнулась.
— Да я никуда тебя не тороплю! Успокойся. Я позвала тебя совсем по другому вопросу, — и уже с пробивающимся нетерпением дополнила, — пойдём со мной.
Я вышла из-за стола и двинулась прочь из кабинета идя в дальнюю часть коридора. Петра послушно засеменила следом, стараясь держаться на почтительной дистанции. Дверь в конце коридора была внушительной — массивная, без видимых ручек — это скорее был бронированный шлюз, чем дверь. Я приложила ладонь к панели та загорелась мягким синим светом.
— Биометрия, — пояснила я, пока щёлкали невидимые замки, — и анализ кучи параметров с камер и датчиков на всякий случай. Здоровая паранойя — это наше супергеройское всё, хе-хе.
Дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая доступ в святая святых — мою личную мастерскую-лабораторию. Воздух внутри пах озоном, смазкой и холодным металлом. И первое, что увидела Петра, разумеется, заставило её застыть на пороге, забыв про смущение и тревогу. Иного я и не ожидала.
Вдоль дальней стены, в высоких прозрачных цилиндрах, подсвеченных снизу, стояли они. Mark I, грубый и угловатый, собранный в плену буквально из хлама. Mark II, уже более обтекаемый. Mark III, IV, V… вплоть до текущей, шестой модели. Броня. История моего пути, воплощённая в титане и золоте. Каждая царапина, каждая вмятина на первых моделях хранила в себе важную историю из моей жизни.
— Ох… — вырвалось у Петры, и она, будто заворожённая, подошла ближе, прильнув носом к прохладному стеклу. — Это же… все они…
Я дала ей время поглазеть, наслаждаясь реакцией. Искренний трепет перед технологией — это было то, что я ценила куда больше дипломатических комплиментов.
— Ты ещё успеешь не раз насмотреться, — решила уже отвлечь ей я, — сейчас мы тут за другим.
Я направилась в сторону, где стояли два других, более узких глухих металлических цилиндра. Петра, словно очнувшись, робко последовала за мной.
Подойдя к первому цилиндру, я приняла театральную позу, демонстративно прокашлялась и постаралась придать своему голосу максимальные пафос и торжественность.
— Так-с, слушай сюда, малыш. Великая Анита Старк, гений, миллиардер, плэйгерл и филантроп, озаботившись будущим одной юной, но очень многообещающей супергероини, известной как Девушка-Паук, приняла волевое решение! — я сделала эффектную паузу, глядя, как Петра замирает в ожидании и нетерпении, — а потому самолично разработала и создала специальный, эксклюзивный комплект облачения! Для повседневных подвигов и… особых случаев.
Я щёлкнула пальцами. Цилиндр с мягким шипением рассёкся пополам, створки разъехались, выпустив облако криогенного тумана. Из клубящейся дымки проступили контуры…
Петра широко распахнула глаза и ахнула.
Но не от восторга.
От шока.
На манекене, в точности повторяющем её собственные пропорции, красовался комплект белья. Чёрного. Кружевного. Невероятно тонкого, дорогого и откровенно развратного. Тончайшие лямки, ажурные вставки — всё кричало о том, для каких именно "особых случаев" это могло пригодиться. И какие подвиги в нём надо совершать.
Я видела как мозг Петры отключился. Щёки, шея, уши — всё разом залилось густой, алой краской. Она открыла рот, закрыла, снова открыла, замахала руками, указывая то на манекен, то на себя, то на меня. Она пыталась издать хоть какой-то звук, но получилось лишь безмолвная, паническая пантомима.
А я, видя этот спектакль чистого, неподдельного смущения, дала волю чувствам. Я получила желаемое, а потому, совершенно не стесняясь, залилась хохотом — громким, раскатистым, довольным аж до слёз. Я смеялась, держась за живот, и мой смех звенел в стерильной тишине лаборатории, отражаясь от стен.