Свежезаваренный утренний кофе вернул меня в колею окончательно. Чёрный, горький, без сахара. Запах, вкус, крепость — всё было идеальным и дополнительно укрепляло хороший настрой.
Но мысли неумолимо возвращались к главной задаче. Вампиры.
Информация, которую мы с Петрой выудили из всевозможных фолиантов, требовала проверки. И особенно меня интриговала часть про религиозную атрибутику. Я мог, конечно, продолжать методично шерстить криминальные сводки, выискивая аномалии, мог пытаться выйти на теневой мир этого города. Но всё это было долго, муторно и не гарантировало результата. Ждать же, пока очередной кровосос решит попробовать меня на зуб, я не собирался. Нужно было действовать. И действовать нестандартно.
"Самый прямой путь — пойти и спросить, — пронеслась в голове до смешного простая мысль, — в самое очевидное место. Самое страшное, что случится — меня сочтут сумасшедшим пранкером или очередным любителем теорий заговора. Невелика цена. В этом мире меня и так считают нежным цветочком, так что хуже не станет".
Выбор места был очевиден. Воспоминания о моём прошлом, о моём детстве — всё это было пронизано незримой связью с православной общиной. Да, конечно, для меня это был не вопрос веры. Это был вопрос… общности. Культурного кода, который сидел где-то глубоко внутри.
Я сел за ноутбук. Поисковый запрос: "православная церковь Нью-Йорк". Список был не очень длинным. Я просматривал фотографии величественных соборов, читал расписания служб. И тут мой взгляд зацепился за неприметную ссылку. Небольшая церковь в тихом районе Бруклина, посвящённая Святому Георгию Победоносцу. Не отдельное здание, а скромный приход, встроенный прямо в жилой дом. Никакой помпезности. Но отзывы… Отзывы о местном священнике, отце Серафиме, были исключительно положительными: "настоящий пастырь", "человек с огромным сердцем", "всегда поможет словом и делом, даже если дело твоё кажется безнадёжным". Последняя фраза решила всё. Это было то, что нужно.
Дорога на радующей меня арендованной машине заняла меньше часа. Район действительно оказался тихим, нетуристическим, состоящим из старых кирпичных зданий и небольших скверов. Церковь была именно такой, как я и представлял: простая дубовая дверь, над которой висела скромная вывеска с крестом и надписью на русском и английском.
Я вошёл внутрь. Меня окутал полумрак, густой запах ладана и воска, и глубокая, почти осязаемая тишина. В свете нескольких лампад тускло поблёскивали оклады старых икон. Посетителей не было. Тишина давила, но не угнетала. Она была… спокойной.
Я прошёл вглубь и увидел неприметную дверь, очевидно, ведущую в жилые помещения или кабинет священника. Поколебавшись секунду, я негромко, но настойчиво постучал.
Шаги за дверью были тяжёлыми, размеренными. Дверь открылась.
И я уставился в грудь.
Буквально. Мой взгляд упёрся в чёрную ткань рясы, натянутую на грудную клетку таких размеров, что в ней могли бы разместиться две обычные. Я медленно поднял голову. Передо мной стоял гигант. Мужчина ростом далеко за два метра, с широченными, как у медведя, плечами. Сквозь плотную ткань рясы угадывались контуры мощнейшей мускулатуры. Окладистая светлая борода с проседью, густые брови и добрые, но невероятно проницательные глаза, которые, казалось, смотрели не на меня, а сквозь меня. На его могучей груди, на толстой золотой цепи, висел массивный, богато украшенный крест, который на ком-то другом выглядел бы скорее гротескно и клоунски, но на этом исполине смотрелся абсолютно органично. Своим телом он полностью перекрывал дверной проём.
От полной, абсолютной неожиданности у меня вырвалось короткое, ёмкое и совершенно нецензурное:
— Йобанный в рот…
Гигант не нахмурился. Не возмутился. Его лицо расплылось в широченной, добродушной улыбке, обнажившей ровные белые зубы, а затем он разразился гулким, басовитым хохотом, от которого, кажется, задрожали иконы на стенах.
— Хо-хо-хо! — его смех, казалось, заполнил всё пространство церкви. — Экий словоохотливый отрок заглянул ко мне ныне. Только вот со сквернословием ты завязывай — негоже в храме божьем ругань произносить, — и внимательно меня осмотрев, дополнил, — проходи, раз пришёл.
Он сделал шаг в сторону, пропуская меня в свою келью. Комната была скромной, но чистой: простой деревянный стол, несколько книжных полок, забитых старыми томами, и пара жёстких стульев.
— Присаживайся, сын мой, — и дождавшись когда я последую его предложению, спросил, — с чем пожаловал?