— Она настоятельно просит вас принять, — добавила официантка с заговорщицкой улыбкой.
Я всё понял. Это был не комплимент. Это было требование продолжения представления. Они хотели посмотреть, сколько ещё в меня влезет.
Я мысленно вздохнул, но внешне вежливо кивнул.
— Передайте шеф-повару мою благодарность. Выглядит восхитительно.
Я съел и его. До последней крошки.
Расплатившись и оставив щедрые чаевые, я вышел из ресторана под провожающие, восхищённые взгляды.
Когда я вернулся в церковь, на город уже опустилась ночь. Церковь была погружена во тьму, освещаемая лишь одинокой лампадой у входа. Отец Серафим ждал меня. Он повёл меня не к алтарю, как я ожидал, а вглубь церкви, к неприметной двери в стене. Она вела вниз, в подвал.
И подвал этот оказался не пыльным хранилищем, а полноценной, хорошо оборудованной мастерской. Тиски, массивные верстаки, ряды инструментов на стенах, и даже небольшой плавильный горн в углу. В воздухе стоял запах машинного масла, металла и чего-то ещё, древнего, как сама эта церковь.
— Прошлое у меня было бурное, яркое, — сказал отец Серафим, заметив моё удивление, — вот и остались знания да привычки некоторые. Выкладывай, что принёс.
Я открыл кейсы и разложил на верстаке свой арсенал. Он осмотрел каждый пистолет, каждый нож, удовлетворённо хмыкнул. Затем достал из шкафа небольшой тигель, несколько серебряных слитков с церковной гравировкой, массивную бутыль со святой водой и старинное бронзовое кадило.
Начался, иначе и не скажешь, ритуал, не похожий ни на что, что я когда-либо видел.
Он бросил в тигель несколько слитков и поставил его на газовый горн. Пока серебро плавилось, превращаясь в сияющую, жидкую звезду, он начал тихо, нараспев читать молитву на церковнославянском. Его голос, низкий и густой, наполнял подвал, казалось, заставляя вибрировать сам воздух.
Затем он взял один из моих магазинов, разобрал его, вынул патроны. Это были экспансивные пули с выемкой на конце. Достав плоскогубцы, он аккуратно, но очень ловко, через тонкую резиночку начал вынимать пули одну за другой. Затем, щипцами он взял тигель и, продолжая молиться, начал аккуратно, по капле, заливать расплавленное серебро в выемки в пулях. Раздавалось лёгкое шипение.
После этого он брал каждую пулю и окунал её в каменную чашу со святой водой. Громкое шипение, облачко пара, и вода в чаше слегка мутнела. Потом столь же аккуратно собирал патроны обратно.
Затем он взялся за ножи. Зажёг в кадиле уголь и ладан, окуривая клинки густым, ароматным дымом, и окроплял их святой водой. То же самое он проделал и с разобранными пистолетами.
Я наблюдал за этим процессом молча. Это не было похоже на церковный обряд. Это была работа Мастера. Методичная, точная, профессиональная. В его отточенных движениях не было фанатизма, была лишь сосредоточенная, уверенность. Я, привыкший к высочайшему уровню мастерства в своём деле, испытывал к этому гигантскому священнику чувство глубокого, неподдельного уважения.
Закончив с пистолетами и ножами, он отложил их в сторону. Его взгляд упал на последнее оружие, лежащее на верстаке — мой тактический дробовик. Он взял его в свои огромные руки, взвесил, провёл ладонью по холодному металлу.
— А вот для сего орудия, отрок, — сказал он, и в его глазах блеснул хитрый, заговорщицкий огонёк, — у меня задумка поинтереснее будет. Тут простой водицей да серебром не обойтись. Тут с душой подходить надобно.
Я смотрел на него, на дробовик в его могучих руках, и пытался представить, что за "интересную задумку" приготовил этот необычный пастырь. Но кое что я понял точно: моя охота только что перешла на совершенно новый, куда более серьёзный уровень.
Глава 25
Шёпот Улиц
Сильвер Фокс
Я смотрел на то, что ещё недавно было моим тактическим дробовиком, и пытался подобрать слова. Они не находились. Оружие, лежащее на верстаке, было… произведением искусства. Пугающим, гротескным, но, без сомнения, произведением искусства. Отец Серафим, закончив свою работу, вытер огромные ладони о промасленную тряпку и с удовлетворением посмотрел на своё творение, а затем на меня.
— Отец Серафим… вы… безумец… — наконец выдавил я. Голос прозвучал тихо, с нотками изумления, которое я даже не пытался скрыть. — Полный, конченый безумец, раз такое пришло вам в голову.
Священник в ответ лишь громогласно расхохотался, его смех гулким эхом прокатился по подвалу.
— Хо-хо-хо! Не я, отрок, не я! — прогремел он, хлопнув меня по плечу с такой силой, что я едва устоял на ногах. — Сие есть воля божья, проявленная через мои скромные руки!