Благодаря речке Амасс, протекающей по парку Кло-Люсе, наши сады не испытывали нехватки в поливе. Ниже крепости, неподалеку от домика Кларе, имелся еще и источник, который я окрестил Источник Беллери: его видел Франциск I, он описан Стацио Гадьо, который и открыл его под руководством короля; в ту эпоху вода поднималась наверх с помощью тягловой силы. Воды в этом месте такое изобилие, что вокруг образовалось болотце, на котором взросли водяные растения. Меня всегда тянуло сюда, в глухое, мрачное, будившее в душе определенный настрой, место. Источник находился ниже огромной каменной стены, украшенной величественной аркой, и я чувствовал: где-то здесь, под замком, наверняка, имеется грот. Морис, с которым я поделился своей догадкой, промолчал, как будто дожидаясь, когда мы вместе окажемся в этом заброшенном уголке Кло-Люсе, чтобы сказать:
— Под этой башней имеется большое заброшенное подземелье.
И отошел в сторонку, я едва различал его в темноте. Видно, он боялся продолжать разговор, понимая, что отныне мной завладеет лишь одна мысль, похожая на наваждение: исследовать загадочное подземелье.
Я интуитивно ощутил: нужно отвлечь внимание моего спутника, перевести разговор на иное, чтобы он не думал, будто я кинусь переворачивать здесь все вверх дном. Вот я и сделал вид, что не обратил внимание на слова, слетевшие с его уст. Теперь, когда я получил подтверждение: да, именно здесь находится некое необследованное пространство, — то спокойно заговорил на первую пришедшую в голову тему.
— Могу ли я спросить вас, человека, так разбирающегося в растениях и связанной с ними символикой, как распознать колдунью.
Он не заставил просить себя дважды.
— Ты и впрямь хочешь это знать? Что ж, это просто — достаточно вспороть живот и посмотреть, нет ли в ней вместо сердца жабы!
И вот теперь, лежа в постели, я разглядывал пятна сырости на потолке и водил ложкой в странном супе. Я попросил рассказать мне историю подземного хода, по которому Франциск I имел обыкновение добираться до покоев Леонардо, перед тем как отправиться на охоту. Морис же поведал мне, что случилось с ним самим во время войны, когда немцы заперли его в этом подземелье без воды и пищи и держали две недели.
— Я выжил только благодаря тому, что лизал влажные стены и жевал кусочки сгнившего дерева. Когда мне было позволено выйти оттуда, я был тощ, как скелет. Мадмуазель Вот сказала, что краше в гроб кладут, одни глаза горели лихорадочным огнем.
— Но как вы выдержали, Морис?
Он стал отвечать, и я снова узнал тот голос.
— Чем больше разговаривать с кожей, одеждой для чувства, тем больше наберешься мудрости.
Я так ему верил, что задал не дававший мне покоя вопрос:
— Известно ли вам, куда делась Арабелла?
— Почему ты меня об этом спрашиваешь?
— Потому что вот уже год, как я влюблен в нее.
— Как так влюблен? Ты ее уже видел?
— Ну да, она даже целовала меня. Я скоро снова с ней встречусь, у нас назначено свидание на большом шлюзе.
Старый повар-садовник утратил дар речи и растерянно смотрел на меня.
— Морис, что ж вы молчите? Что случилось? Скажите, что случилось?
— Случилось нечто серьезное и грустное. Я всякий день об этом думаю, хотя уже столько воды утекло с тех пор.
— Что вы хотите этим сказать?
— То, что она умерла и к, несчастью, мне известно, где она теперь. Она на том свете. В 1945 году приключилась страшная беда. И мы все почувствовали себя виноватыми. Мы воспользовались Освобождением, чтобы сделать пустырь по ту сторону Амасс безопасным и восстановить шлюз, будь он неладен…
Голос Мориса пресекся, черты лица вдруг обострились, как будто все перенесенные им беды разом проступили на нем; он поник головою. Да и то сказать, бывают в жизни мгновения, когда для того, чтобы выговорить вслух правду, причиняющую нестерпимую боль, лучше всего уткнуться взором в плитки пола. Они-то уж ничего не ответят.
— Как ты мог видеть Арабеллу, дочь Рене, директора завода, героя Сопротивления, если она утонула в Амассе до твоего появления на свет?
Высокий, сухопарый, с лицом, будто вырубленным топором, как Святой Иероним на полотне Леонардо, он вдруг позвал меня: