— Он пока об этом не знает, — сказал Кассиан. — Он до сих пор уверен, что я — лишь сломанная кукла, которую он может дергать за веревочки в любой момент, когда ему станет скучно. Он думал, что написал сценарий моей жизни от начала и до конца. Он считал, что каждая моя мысль — это строчка из его пьесы.
Астрид подошла ближе к Кассиану, чувствуя исходящую от него энергию. Она видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки.
— Но он забыл одну простую вещь, — продолжал Кассиан, переводя взгляд на Астрид, словно приглашая её разделить этот момент.
— Какую? — спросила она, затаив дыхание.
Кассиан горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше правды, чем во всех словах, сказанных в этом зале за последние столетия.
— Что я всегда ненавидел театр.
Тишина, воцарившаяся в зале, стала почти осязаемой. Арго смотрел на сына, и в его взгляде читалось нечто такое, чего никто здесь не ожидал увидеть. Не власть, не долг, не холодная мудрость правителя. Там было признание. Потрясающее, обнаженное человеческое признание.
Арго медленно поднялся с трона. Его движения были тяжелыми, как будто он нес на плечах не только корону, но и груз веков. Он подошел к Кассиану. Впервые за эти столетия их разделяло не расстояние между правителем и наследником, а пространство между отцом и сыном.
Арго остановился, посмотрел на Кассиана — внимательно, почти изучающе — и внезапно заключил его в объятия. Это не было формальным жестом, не было жестом власти. Это было теплое, по-настоящему отеческое объятие, от которого Кассиан на мгновение замер.
— Прости меня, Кассиан, — голос Арго дрогнул. — Я знаю, что слов прощения здесь недостаточно. Я знаю, что никакие слова не сотрут того, что я натворил. Я был так разбит горем от потери Вивьен, что увлекся властью, пытаясь заполнить пустоту контролем над мирами. Я забыл про самое важное… у меня есть сын. Живой, настоящий, нуждающийся в поддержке.
Кассиан, чьи руки сначала безвольно висели вдоль тела, медленно поднял их и обнял отца в ответ. В этом жесте было прощение — не полное, не сразу, но начало долгого пути к исцелению.
Маргарет, до этого момента наблюдавшая за сценой с привычной отстраненностью, вдруг хмыкнула. Она отвернулась, делая вид, что рассматривает узор на бокале, но её рука дрогнула, и она поспешно смахнула единственную слезу, скатившуюся по щеке. Она тут же выпрямилась, вновь надевая маску безразличия, но голос её, когда она заговорила, предательски подрагивал.
— Ну вот и всё, — сказала она, стараясь придать своему тону обычную язвительность, но безуспешно. — Сентиментальность — это то, чего мне сейчас точно не хватало для полного комплекта. Я надеялась, что мы обойдемся без слез и объятий, но, видимо, время требует жертв.
Она сделала большой глоток вина, чтобы справиться с эмоциями.
— Теперь, когда блудный сын вернулся, когда все в этом мире наконец-то встало на свои места, — она поставила бокал на стол с резким стуком, — давайте уже решать, что именно мы будем делать с этими заносчивыми идиотами, которые возомнили, что могут править нашим миром. Мариус и его прихвостни должны знать, что театр окончен. И теперь на сцене другие актеры.
Кассиан отстранился от отца, глубоко вздохнул и посмотрел на карту, парящую в воздухе. Его глаза снова стали холодными, аналитическими. Театр закончился, начался реальный бой.
— Давайте составим план, — сказал он, и его голос больше не дрожал. — Если Мариус хочет играть, мы дадим ему роль. Роль жертвы в финальном акте его же собственной катастрофы.
Обсуждение затянулось до самого вечера. Они разбирали каждый аспект защиты Цитадели, искали слабые места Мариуса и те магические резонансы, которые можно было использовать, чтобы обернуть силу врага против него самого.