Сейчас существовала только их близость: шепот кожи, жар дыхания и осознание того, что она, наконец, дома.
Кассиан умело расправился с застежками её платья. Ткань соскользнула, открывая нежную кожу. Он с восторгом наблюдал за тем, как меняется её дыхание, как она выгибается навстречу его прикосновениям. Для него она была воплощением всего, чего он желал веками: силы, красоты и той искры, которая заставляла его самого чувствовать себя живым.
— Ты моя, — прошептал он, и в этих словах не было приказа, лишь утверждение факта.
— Твоя, — отозвалась она, и её голос был твердым, как сталь, и мягким, как бархат.
Ночь продолжалась. Время в Цитадели текло иначе, растягиваясь и сжимаясь, подчиняясь их воле. Они говорили без слов, их тела вели диалог. Кассиан исследовал её так, словно запоминал каждую линию, каждый изгиб, каждый отклик её демонической природы. Астрид же изучала его, проникая в самые глубокие слои его души, где прятался не только безжалостный Владыка, но и тот одинокий демон, который жаждал любви, хоть и никогда не признался бы в этом вслух.
Утро еще не скоро должно было коснуться их дверей. И пока Астрид была в его объятиях, она знала: ничто не может её сломить. Корона на тумбочке, отбрасывавшая длинную тень на стену, казалась лишь символом. Настоящая власть крылась не в золоте и камнях, а в том, что происходило между ними в этой спальне — в единстве двух существ, нашедших друг друга в бесконечной бездне тьмы.
Когда они, наконец, затихли, Астрид положила голову ему на грудь. Ритм его сердца — мощный, ровный, демонический — действовал успокаивающе.
— О чем ты думаешь? — спросил Кассиан, лениво перебирая её волосы.
— О том, что жизнь смертной кажется теперь сном, — ответила она. — Я почти не помню боли, которую испытывала. Теперь есть только эта сила. И ты.
Кассиан поцеловал её в макушку.
— Сны приходят и уходят. А Ад вечен, Астрид. Как и мы теперь.
Она улыбнулась в темноту. Вечность. Раньше это слово пугало её, теперь же оно казалось единственно верным способом провести время рядом с ним. Она закрыла глаза, теребя в руках тот самый медальон, который свёл их с Кассианом, и почувствовала, как проваливается в глубокий, безмятежный сон — впервые за долгое время, не потревоженный кошмарами о прошлом.
***
Тем временем в другом конце Цитадели Маргарет и Альбро сидели на балконе, глядя на багровое небо. Гул празднества внизу доносился до них лишь приглушенным эхом, теряясь в холодном воздухе смотровой площадки.
Вино давно закончилось, но они не спешили расходиться.
— Она намного сильнее, чем кажется, — произнес Альбро не отводя взгляда от горизонта. — Кассиан выбрал верную королеву.
— Кассиан выбрал ту, которая может сжечь его самого, — Марго усмехнулась. — И, поверь, это именно то, что ему нужно. Скука — худший враг Владыки.
Альбро притянул её ближе, целуя в висок.
— А как же мы? Мы тоже скучаем?
Маргарет повернулась к нему, её глаза сверкнули огнём.
— Мы? Мы — это хаос, Альбро. А хаос никогда не скучает.
Они рассмеялись — тихо, почти беззвучно, растворяясь в тенях ночи.
Маргарет усмехнулась, пододвигаясь чуть ближе к нему. В этом жесте не было привычного расчета — только желание согреться.
Здесь, вдали от блеска тронов и интриг, Марго позволила себе наконец расслабиться. Она сидела на широком каменном выступе, подобрав ноги под длинный подол платья, и наблюдала за тем, как Альбро пытается поймать рукой одну из светящихся спор Преисподней, медленно дрейфующих в темноте.
— Знаешь, я в детстве пытался ловить светлячков в саду моего отца, — заметил Альбро. — Разница только в том, что те могли укусить, а эти... эти просто оставляют на коже легкий мазок пепла.
— У тебя было детство с садом? — спросила она, наклонив голову к его плечу. — Я думала, ты родился сразу с пером в руке, среди свитков и бумаг.
Альбро рассмеялся, и этот звук, лишенный всякой иронии, показался Марго самым приятным, что она слышала за весь вечер.
— Сад был, — подтвердил он, устраиваясь рядом и обнимая её за плечи. — Но я помню не цветы, а то, как невыносимо было чистить серебряные подсвечники к ужину. Матушка была помешана на блеске. Она считала: если серебро тускнеет, значит, в доме завелись дурные мысли.
— И как, помогало? — поинтересовалась демоница, прикрывая глаза. Ей было удивительно уютно слушать эту простую, почти бытовую чепуху.
— Ни капли. Мысли у всех были паршивые, зато подсвечники сияли так, что слепили глаза. А ты? Какое самое яркое воспоминание у тебя? Не про политику, не про обучение, а что-то... обыденное.
Марго задумалась. Она молчала долго, глядя в багровую бездну, где облака медленно сгущались.
— Пожалуй, завтраки, — наконец ответила она тихо. — Я помню, как однажды на кухне пролила горячий чай на дорогое платье. Огромное пятно, как раз по центру. Моя няня тогда сказала, что это к несчастью, а я просто сидела и смотрела, как чай пропитывает ткань, образуя узор, похожий на карту земных островов. Я тогда подумала: если бы все несчастья можно было просто выстирать в тазу с мыльной водой, мир был бы гораздо проще.
Альбро хмыкнул и поцеловал её в висок.
— Если хочешь, я куплю тебе самое дорогое платье в этом измерении. И мы разольем на нем чай. Специально, чтобы посмотреть, какие карты там проявятся.
Маргарет тихо рассмеялась, прижимаясь щекой к его ладони.
— Ты невыносим. Мы в центре Цитадели, в самом сердце Ада, вокруг заговоры, а ты предлагаешь мне портить имущество ради глупого эксперимента.
— Это не эксперимент и совсем не глупый, — возразил он, чуть крепче прижимая её к себе. — Это жизнь. Та самая, маленькая, уютная и нелепая жизнь, которую нам удалось сохранить.
Они замолчали, глядя на светящиеся споры, которые танцевали свой медленный танец в пустоте. На мгновение показалось, что нет никаких демонов, никакой ответственности и никакой власти. Только двое, которые, несмотря на все ужасы прожитых лет, все еще способны ценить тепло чужого плеча и вкус горячего чая — пусть даже воображаемого.