Дверь закрылась, и по комнате эхом разнесся какой-то звук. Лайла прямо-таки физически ощутила его кожей. Из комнаты мгновенно улетучился воздух: батареи топили так сильно, что стало нечем дышать. В тот момент Лайла решила, что не сможет родить.
— Прости, — сказала она кузине. — Зря они тебя потревожили. Я передумала. Мне этого не пережить.
Энн работала медсестрой уже одиннадцать лет — достаточно для того, чтобы не говорить Лайле, что все женщины во время родов ведут себя одинаково.
— Я больше не могу! — взвизгнула Лайла. Теперь ей было все равно, что соседи слышат ее крики. Схватки шли каждые две минуты, но что-то изменилось. Лайла перестала понимать, когда кончались одни схватки и начинались другие. Боль слилась в одно целое, образовав огненное кольцо. Когда очередная схватка достигла кульминации, по ногам Лайлы что-то потекло. Она не могла ни сидеть, ни лежать — стоять она тоже не могла. Энн уложила ее на постель и принялась внимательно осматривать. К концу осмотра простыня под Лайлой была насквозь мокрой.
— Дай мне что-нибудь, — молила Лайла. — Застрели меня. Пусть я потеряю сознание. Сделай же хоть что-нибудь!
Теперь боль овладела ею полностью: она заполнила собой землю и воздух, внутри ее таился ужас. Лейла находилась в самом трудном периоде родов, переходном, и, хотя не знала, как он называется, внезапно поняла, что назад ей уже не вернуться. Ей было некуда возвращаться, у нее осталась одна только боль, которая была сильнее, чем она, Лайла. Боль пожирала ее живьем.
Ей нужна была Хэнни — и больше никто. За прошедшие несколько недель она сто раз собиралась пойти к ней, и сто раз на ее пути вставала собственная гордость, а теперь было уже поздно. Лайла пыталась представить себе черные юбки Хэнни и кудахтающий звук, вылетавший из ее горла, но не могла. Не было ничего, кроме комнаты и боли, заполнившей ее целиком. И даже если бы Хэнни была рядом, Лайла все равно чувствовала бы себя одиноко. В этом и заключается самая страшная сторона боли: ты остаешься с ней один на один и от такого одиночества можно сойти с ума.
Энн ушла в ванную, чтобы намочить полотенца, а вернувшись, увидела, что Лайла стоит у окна, внимательно глядя вниз. До тротуара было три этажа. С этой высоты лед на нем казался холодным и прекрасным, как глубокий голубой залив в Мэне. Подбежав к Лайле, Энн оттащила ее от окна. Нехорошо думать об уходе или даже желать его. Нужно терпеть до конца — и не сметь сдаваться.
Увидев в руках кузины мокрые полотенца, Лайла схватила одно из них и принялась жадно сосать из него воду. Она умирала от жажды. Она отдала бы все на свете за кусочек льда, или лимонад, или какое-нибудь прохладное место, куда можно было бы забраться и заснуть мертвым сном.
— Пожалуйста, не уходи, — попросила Лайла кузину.
— Послушай меня, — успокоила ее Энн. — Я вовсе не собираюсь тебя бросать. Я буду возле тебя, пока все не закончится.
— Ты не можешь меня бросить! — в ужасе воскликнула Лайла, не поняв, что сказала ей Энн.
— Я тебя не брошу, — повторила Энн. — Я буду рядом.
Лайла обняла Энн за шею. Впервые в жизни ей так сильно хотелось к кому-нибудь прижаться. Снова и снова она повторяла шепотом «пожалуйста», зная, что никто не может ей помочь. Вдруг внутри ее что-то оборвалось, и она была уже не в силах удерживать это в себе. Возникло огромное желание вытолкнуть это из своего тела, а когда Энн сказала, что тужиться еще рано, Лайла начала плакать. Энн показала ей, как нужно дышать: некий трюк, призванный обмануть тело, заставив его поверить, что самое главное — это дышать, но Лайла продолжала рыдать, захлебываясь слезами. Тело перестало ее слушаться, она не могла даже дышать. Она набирала и набирала в легкие воздух, до предела насыщая их кислородом, и уже начала задыхаться. Тогда Энн начала дышать вместе с ней, и Лайла, понемногу успокаиваясь, смогла справиться со своим дыханием и стала дышать в такт дыхания кузины. Лайла взглянула в глаза Энн — и комната куда-то исчезла. Города больше не существовало. Лайла погрузилась в эти глаза еще глубже — и они превратились во вселенную, наполненную энергией и невообразимым светом. Чей-то голос велел ей лечь на спину. Даже не почувствовав, что двигается, Лайла вдруг оказалась на белой влажной простыне. Она лежала, расставив ноги и согнув их и коленях.