Дот медленно спустилась по лестнице, ступая на каждую ступеньку вначале одной ногой, потом второй, словно бегун, который вдруг выдохся и у него уже больше нет сил добежать до финиша. Так же медленно она миновала холл и отворила дверь, ведущую в заднюю комнатку. «Как странно, – подумала она, – что я снова здесь и вижу перед собой всех тех, кого давно знаю». В сущности, с этими людьми, в стенах этой комнаты прошла, можно сказать, вся ее жизнь. Ведь здесь, за этим вот столом, она с нетерпением вскрывала восемнадцать пакетов с подарками, полученными на восемнадцатилетие. И задувала восемнадцать свечей на огромном торте, который испекла мама. В эту комнату она все восемнадцать лет сбегала по лестнице босой, пулей устремлялась к рождественской елке, чтобы обнаружить те дары, которые приготовил ей Санта-Клаус на очередное Рождество. Но сегодня вечером, отворив дверь в знакомую до рези в глазах комнату, она вдруг почувствовала, что все здесь чужое. И люди, поджидающие ее, – они тоже чужие! Это пугало, от этого чувство собственного одиночества становилось еще острее, еще нестерпимее. Все же, когда она сидела, укрывшись у себя наверху, она могла хоть притвориться, что в этом доме еще есть люди, которым не безразлична ее судьба.
Отец, по своему обыкновению, сидел в нижней рубахе и сосредоточенно крутил в руках самодельные сигареты, которые потом аккуратно укладывал в металлическую коробку из-под табака. Он сбросил с плеч подтяжки, и они полукольцами повисли на его бедрах. Под ногтями его больших, широких, как лопаты, пальцев, которыми он орудовал, управляясь с куревом, отчетливо виднелась полоска черной грязи. Наверное, недавно опять чинил свой старый байк, подумала Дот. Отец даже не взглянул в ее сторону, продолжая заниматься прежним делом. Видно, он предоставил жене полное право вести все дальнейшие разговоры с дочерью от имени их двоих. Но Дот успела заметить, как дрожат пальцы на его руке всякий раз, когда он подносит очередную самокрутку ко рту, чтобы заклеить ее. И то был верный знак бессилия и злости, которые он из последних сил пытался побороть. Что ж, спасибо и на этом! Изредка он вскидывал голову вверх, но вовсе не за тем, чтобы посмотреть на дочь, а для того, чтобы откинуть с глаз напомаженные бриллиантином пряди волос.
– Садись, Дот! – тихо обронила мать. Если у Джоан и была к дочери хоть капля сочувствия, то, надо отдать ей должное! – она очень умело замаскировала ее. Ибо выражение ее лица было каменным: плотно поджатые губы, сузившиеся от гнева глаза. Такое впечатление, что ей было откровенно противно смотреть на свою беременную дочь. Джоан ткнула пальцем на стул, стоявший напротив отца, а сама переместилась за спину мужа, положив обе руки на спинку его стула. Дот сделала глубокий вдох и открыла рот, чтобы начать говорить, но тут же снова закрыла его. Понадобились еще минута, другая, чтобы она наконец-то собралась с силами и нашла в себе мужество выдавить из себя хоть что-то.
Она даже постаралась придать своему голосу нормальное звучание, словно ничего такого страшного в их семье не случилось. Пока не случилось!
– Как там малышка Ди? – поинтересовалась она, ибо вот уже несколько дней не видела сестренки. Та сейчас перемещалась по дому с осторожностью мышки, покушает и шмыг к себе в кровать. Главное – чтобы лишний раз не побеспокоить бедняжку старшую сестру.
– Держись от ребенка подальше! Слышишь, что я говорю?! – воскликнул отец таким свирепым тоном, что все внутри Дот похолодело от страха. Брызги слюны выскочили у него изо рта и упали на ковер, отделявший отца от дочери.
Дот сглотнула слюну, чтобы убрать противную сухость во рту.
– Прошу прощения… Но просто я…
Она и сама не знала, за что она просит прощения, но окрик отца окончательно сбил ее с толку. Ведь она всего лишь хотела узнать, как там малышка Ди, и ничего больше!
Отец ткнул пальцем прямо ей в лицо.
– Не смей приближаться к сестре на пушечный выстрел! Ясно? Больше я повторять не стану! И не вздумай с ней заговаривать!
Верхняя губа отца искривилась в презрительной гримасе.
Дот кивнула.
– Не желаю, чтобы ребенок общался с такими… с такими, как ты! И вообще, не сметь впутывать ее во все эти дела!
Последняя реплика была уже адресована жене, которая послушно закивала головой и осторожно погладила мужа по плечу, пытаясь остудить его гнев.
Потом она негромко откашлялась и, хотя комок по-прежнему стоял у нее в горле, мешая говорить, обратилась к дочери.