— Я… Эмилиан, будь настойчивей, это будто ласковая пытка. Моя сэйя сходит с ума.
— Маленькая драконица разбушевалась? — провожу вверх-вниз и осторожно ввожу палец. Разминаю нежно, постепенно растягивая и раскачивая, чтобы Дара приняла мою толщину. За два месяца во мне накопилось слишком много нерастраченной страсти, боюсь сделать ей больно.
— Ах… — Дара сжимается от глубокого толчка, а, когда я подаю руку назад, тянется, обнимает за шею и тоненько скулит. — Ну же…
Она тугая, будто совсем невинная, и под ладонями раскаляется жар такой силы, что меня едва не сносит напором, едва не взрывает семенем. Для нас каждое Единение, как первый раз, и это невероятно волнует, но и мучает. Стигмы подсвечиваются алым, выпускают золотые нити, оплетают нас, кружатся над головой, щекочут плечи и руки, путаются в волосах и рассыпаются вокруг нас мерцающей пыльцой, стоит отклониться или повернуться. А затем танец страсти продолжается: золотые канаты скручиваются, опутывают нас, связывая. Я хочу, чтобы это длилось вечно, но пока согласен и на эти важные для нас обоих минуты, наполненные моей любовью и ее желанием.
Дара извивается на моих руках, больно тянет волосы, но мне плевать, я не чувствую дискомфорта — только безумную тягу. Желаю вывести этот сладкий миг в бесконечную степень, и, когда слегка надавливаю на чувствительную точку, девушка вскрикивает и, подрагивая, еще больше раскрывается для меня.
Осторожно убираю руку, ладонью нажимаю на спину, поглаживаю острые лопатки, впутываю пальцы в мягкие волосы Дарайны, дышу в приоткрытые от наслаждения губы. Невеста успокаивается и расслабляется, движения ее ладоней плавнее, прикосновения невесомее, а в зелени глаз появляется туманная дымка радости и облегчения.
Целуя ее грудь, прикусывая сжатые вершины, я подступаю ближе, отчего волна теплой воды захлестывает край ванны.
Глава 54. Эмилиан
Плеск воды разбрасывается по углам, мерцание лазури оставляет на стенах яркие блики, а мятно-цветочное амбре наполняет грудь ощущением свежести и чистоты.
Девушка отклоняется назад от моего резкого толчка, и ее стон крошится хрипом и вытянутым «а-а-ах». Я больше просто не могу сдерживаться, потому всматриваюсь в лицо Дарайны, ловлю ее жажду и жестко, ритмично погружаюсь в лоно. Тесно, жарко, по-настоящему взрывоопасно. Во мне нет столько мощи, сколько в асмане, но я будто хожу по острию кинжала, будто сейчас разнесу к мраку камни купальни, взорвавшись пиком удовольствия.
Еще два три толчка, и я готов дважды, трижды улететь на луну.
Лозы стигмы сияют вокруг нас алым, опутывают наши тела, пульсируют золотыми точками на кончиках тонких нитей, опускаются вниз, к средоточию жара, и добавляют нашему наслаждению остроты.
Дара сводит ноги, сжимая меня собой очень сильно, выдавливая остатки самообладания, и я разлетаюсь на сотни осколков страсти, что пронзает позвоночник, перекрывает воздух и заливает глаза чернотой. На миг теряю ориентиры, наваливаюсь на девушку, замираю в сгорбленной позе. Ее пульсация сжимает меня, поднимает новые волны наслаждения, потому я не могу остановить пламя, что льется по венам, взбивает мысли, разрушает сомнения. Дарайна вскрикивает и впивается пальчиками в мои плечи, прокалывая кожу выступившими коготками, и я срываюсь с обрыва. Лечу с криком, выгибаясь и сдавливая ладонями упругие ягодицы. Вжимаюсь в нее до основания, чувствуя, как активно сокращаются ее мышцы. Дурею, разрываюсь, ломаюсь на части. Я без нее не готов жить. Если не полюбит, умереть легче.
— Я-а-а, — рычит девушка, распахивая глаза, наполненные драконьим огнем, — хочу полетать.
— Только не в лес, милая, — отвечаю сипло и, поворачивая нас в воде, прижимаюсь к бортику спиной. Обнимаю ее слишком сильно, потому что боюсь снова потерять, а она ерзает в моих руках и тихо смеется. — Я не переживу еще два месяца без тебя, — шепчу и осторожно покачиваю маленькую на воде и на своих руках, приседая, тяну чуть глубже в воду, чтобы охладить наши тела. Хотя это бесполезно: я снова ее хочу. Выступившие разломы на коже девушки немного жгутся, но водная стихия быстро остужает их, поднимая вокруг нас густой пар. Алые росчерки метки у девушки на груди наливаются вишневым, а золотистые лозы прячутся, оставляя только пылинки в воздухе — будто россыпь желтого бисера.