Эбби вздрагивает:
– Лучше бы она делала звук потише, – бормочет она.
Когда месяц назад Эбби впервые засекла на чердаке викторианский шкаф, она решила, что в нем устаревшее снаряжение ее покойных родителей Айрис и Германа Болоттсов, которые трагически погибли под лавиной в Швейцарии десять лет назад. Огромная meuble[65] времен Второй Империи возвышалась над Эбби – два метра в высоту и почти столько же в ширину. Шкаф из потемневшего полированного ореха был с любовью украшен херувимчиками с толстенькими ляжками и щечками; херувимчики в руках сжимали фрукты, трубы и перевязанные лентами свитки. Эбби не особо хотелось бередить воспоминания о дорогих родителях, но хозяйственное желание перебрать чердак пересилило сомнения, и она откупорила широкую дверцу шкафа, скрипящего и стонущего от времени и источавшего из древних недр горький запах пыли личинок древоточца. Вообразите удивление хозяйки, когда вместо ожидаемых мучительных вещей, то есть переносного туалета, алюминиевых котелков и мисок, складных кроватей и походной газовой плиты, взору ее предстали коллекция чучел млекопитающих разного размера, от маленьких (морская свинка) до больших (целый страус), старинная поваренная книга, старая картина Ноева ковчега, окаменелость, древний трактат об эволюции и любопытная фляга в форме распятия, слабо отдававшая ромом.
– Норман! – завопила Эбби. Ее муж, тяжело дыша, взлетел по лестнице и развернулся по направлению ее обвиняющего пальца. – Посмотри на этот хлам!
– Чтоб тебя, – выразился Норман, грузно плюхнувшись на старую корзину для белья. Сейчас ему, чтобы упасть, хватило бы соломинки из пословицы. – Что думаешь, дорогая? – спросил он у Эбби. – Стоит звонить по горячей антикварной линии?
Но призрака они приметили не сразу. Привидению – облаченному в мириад юбок – потребовался день, чтобы материализоваться, и еще один, чтобы окончательно заявить о себе.
– Я миссис Шарлотта Скрэби, – продекламировала она, вплывая в комнату во время воскресного чая. – Впрочем, моя семья знала меня как Опиумную Императрицу из-за моего злосчастного увлечения одним опиатом. Поблизости имеется аптечная лавка? Я чувствую потребность в некоем розовом лекарстве.
И с этим в качестве представления она позволила своему астральному телу достаточно уплотниться, чтобы смести четыре ячменных оладушка Эбби. Затем внимание ее обратилось на отвратительный вкус хозяев в одежде, который она раскритиковала в весьма недвусмысленных выражениях.
– Что это? – попеняла Императрица, хватаясь за резиновый пояс Эбби. – А это что? – застонала она, указывая на огромные лягушачьи тапки Нормана. – В мои дни мы предпочитали китовый ус.
На следующее утро она окончательно загустела, устроилась на канапе в гостиной и по-быстрому сменила опиумную зависимость на пристрастие к «Пептобисмолу» и телевизору.
Как и все непрошеные гости, она причиняла некоторое беспокойство, но избавиться от нее не представлялось возможным.
– Она – из этих, явлений après – fin – de– siècle,[66] – объявил Норман, прочтя статью в «Санди Экспресс». – «Осязаемый след Zeitgeist»,[67] если по-ученому. Как полагают, их становится все больше и больше с начала Кризиса Вымирания. Люди смотрят назад, а не вперед. Все слегка поехали на истории.
Эбби поморщилась.
– Лично я ее сюда не приглашала, – твердо заявила она. – По-моему, пусть она хоть сейчас убирается обратно в старый шкаф и сидит там. Она всех только критикует.
– Я все слышала, – крикнула Императрица из гостиной. – Кстати, вашего обойщика следует пристрелить.
Ядры сообщили о новом жителе Старого Пастората викарию на ежегодном собрании Ассоциации Птицелюбов, но их ждало разочарование: викарий сказал, что призрак интересует его лишь как продукт их совместного духа. А затем в баре Норман узнал, что викарий заявил то же самое vis-a-vis[68] полтергейста Пух-Торфов и амбара с привидениями Вотакенов. «Ох уж эти семейные психологи, мать их, – проворчал он. – У них одно на уме».
Так как способа изгнать призрака не нашлось, Опиумная Императрица за последний месяц стала неотъемлемой частью Пастората. Не считая «Пептобисмола», который обходился Норманам в небольшое состояние, больше она ничего не требовала, и Норман в конце концов сдался и пришел к выводу – им повезло, что так легко отделались. Все-таки нет худа без добра.
– И добра без огромного смердящего худа, – пробормотала Императрица; ее тоже не устраивала такая сделка, но природный оптимизм Нормана она не разделяла. Она бы с радостью вернулась в шкаф – если бы оттуда наконец убрали чучела, а ее снабдили портативным хрустальным ящиком.