– Один, два, три, ПОШЛИ! – вопит фермер Харкурт, и агония начинается.
– Вперед, Тобиас! – кричит Пастор Фелпс из-за изгороди боярышника. – Ты должен это своему Спасителю! – Как обычно, не совсем понятно, подразумевает ли он себя или Господа. Я кручусь по полю, молясь, чтобы передо мною предстал первый в мире чертополох без колючек. Рядом со мной юный Чарли Пух-Торф, весь в крови и слезах, уже выдернул свое первое растение. На меня обрушивается голос Пастора Фелпса: – Закрой глаза, сынок, и да пребудет с тобой Господь! Он охранит тебя от любой боли, только веруй!
Я закрываю глаза и думаю о Господе, как на моей картине с Ноевым Ковчегом: доброе лицо, римский нос, длинная белая борода и ниспадающая, похожая на тогу, белая сутана. Мужчина в облаках. Я сжимаю кулак на первом чертополохе.
– ОООО! – Будто тебя прошивают насквозь стальными болтами.
– Давай! – снова орет Пастор Фелпс. – Мужайся! Подумай о Христе и Его терновом венце!
– АААА! – вою я, вытаскивая второй. Что при этом торжествует – вера в Господа или желание угодить отцу? В любом случае, колючка вытащена, и из руки хлещет яркая влага – я больше не могу и выхожу из игры. Подходит Пастор Фелпс и суетливо промокает мою кровоточащую руку, молча накладывает ромашковую мазь для сосков. Слова «молокосос», «слабак» и «трус» не произносятся, но все равно висят между нами в воздухе, пока мы смотрим, как храбрейшие из Тандер-Спита трудятся среди вихрящихся семян чертополоха, доказывая свое мужество.
– Может, на следующий годя стану мужчиной? – предполагаю я. Но отец лишь вздыхает: я его подвел.
Через полчаса поле с колючками фермера Харкурта было ощипано как цыпленок. Состязания выиграл Томми; он уже стал подмастерьем отца в кузне, и у него на руках были мозоли, твердые, как бычья шкура. Теперь он герой. Тем вечером гору мертвого чертополоха оттащили на пляж и подожгли, чтобы устроить пир из раков, омаров и сардин; пока разгорался праздничный костер, озаряя серый песок и серые блеклые скалы оранжевым сиянием, я молился, чтобы на следующий год я тоже прошел это испытание мужества.
А ночью мне опять снилась она – как никогда живо. Она с невозмутимым лицом стояла на вершине горящего костра из мертвого чертополоха. А затем восстала из дыма, как Феникс или Ангел. Ее огромные крылья развевались, когда она улетала в ночь.
Хоть я и не смог стать мужчиной на состязании «Вытащи чертополох», все равно я считаю то время порой моего возмужания. Даже больше – и хуже. Потерей благодати. Я всегда считал, что детям свойственно не понимать. Смотреть на поведение взрослых и, за неимением соответствий в детском мире, обо всем измышлять истории – искаженные и ошибочные выдумки. Но я больше не был ребенком. Я стал пятнадцатилетним подростком – я смотрел, удивлялся, выдвигал предположения, но мне никак не удавалось сделать шаг, который нужно было сделать и который уберег бы меня от многих горестей. Я не требовал знать.
Если вкратце, я был трусом. Трусом, потому что боялся правды. И это, как ты увидишь, мой дорогой читатель, определило мою историю. Страх и отсутствие смелости – из-за еще большего страха, что сама истина окажется настолько неприемлемой, что…
– Что – что? – спросила Она меня годы спустя, когда мы глядели в нашу любимую скальную ямку.
– Что меня отвергнут. И что ты меня не полюбишь. Что никто не полюбит.
Сон мой оказался пророческим. Стояла ветреная пятница после состязания «Вырви чертополох». Мы с Томми Болоттсом возвращались из гавани, где помогали с раколовками. Мне поручалось связывать омарам клешни, когда мы выгружали их из сетей, и бросать в ведра, в которых их везли в Джадлоу. Меня они все время щипали. Томми, будучи сильнее, обдирал водоросли с сеток и кидал раколовки в лодки. Когда мы закончили, мистер Биттс вручил нам с Томми по связке сардин – они покачивались и сверкали на солнце.
Сжимая их, словно тяжелые драгоценности, мы направились домой, борясь с ветром: я в Пасторат готовить сардины к чаю, а Томми в кузницу, где отец учил его ковать фигурные дверные ручки с завитками на продажу в Джадлоу. Церковь Святого Николаса только показалась вдалеке, когда мы срезали угол возле крючковатого каштана, где наши с Томми пути расходились. И тут мы заметили на кладбище Пастора Фелпса с незнакомкой.
Мы остановились как вкопанные и вытаращились на них. Запах свежей рыбы. Хлесткие удары ветра.
Ее было толком не разглядеть. Маленькая женщина – такая крошечная, что сперва я принял ее за ребенка, – закутанная в яростно развевавшийся плащ с капюшоном. Они стояли в шаге друг от друга возле массивного надгробия; мой отец слегка наклонился, чтобы ее расслышать, и нервным жестом – я его сразу признал – сцепил руки за спиной. Тут же стало очевидно, что Пастор и женщина поглощены напряженной и горячей беседой.