Я попросил рассказать тандерспитские новости, и они кратко изложили, как Рон Харкурт лишился пяти коров, брат Томми Джо сбежал в море, полоумная кузина миссис Ферт Джоан, обрела разум на неделю, а потом снова потеряла, а новый священник Заттортруб запретил состязания «Вытащи чертополох», как говорилось в письме доктора Лысухинга, после чего вся деревня объявила церкви бойкот.
– А что в Ханчберге? – спросила Джесси. – Расскажи нам про свою жизнь в Ханчберге!
И, пока они смаковали бананы, я поведал им о Семинарии, о похожем на ласку Фартингейле и его прихвостнях Гэнни и Поппле, трех моих гонителях. А также о моих походах к сирым и убогим, о веселой беспечности возглавлявшего Семинарию Настоятеля, о Тилли и миссис Фуни, о семействе Коув и моем открытии бананов.
Затем я перешел к письму, которое получил от доктора Лысухинга. Когда я воспроизвел его содержание, Томми признался, что Пастор Фелпс и впрямь вполне помешался.
– Джесси там была, на последней службе. Она его видела.
– Верно, – кивнула Джесси, тяжело опускаясь на стул рядом с нами. – Он читал не из Библии, – рассказала она, – а из других книг.
– Каких книг? – удивился я.
– Одна – «Мировая история» Хэнкера, – вспомнила Джесси, распуская волосы; те волной упали ей на плечи. Хотел бы я когда-нибудь жену, которая бы так делала, подумал я. Но я дубина. Пердунишка. Ой-хромой. Книжный Червь. Только слепая захочет меня в мужья!
– И «Происхождение чего-то», – добавил Томми, прервав мои фантазии. – Та книжка, которую он раньше проклинал на проповедях.
– «Происхождение видов», – пробормотал я. – Чарлза Дарвина.
– Точно, – подтвердила Джесси. – Мы из нее ни слова не поняли. Одна наука и чепуха, о рыбьих плавниках, что превращаются в руки и ноги. Меня чуть не вывернуло. А потом он разорвал Библию.
Я почувствовал, как кровь отлила от лица. О, мой бедный любимый отец! В тот миг я ненавидел Чарлза Дарвина, пусть и незнакомого мне человека, за то, что он вверг Пастора Фелпса в эту агонию. Пастора Фелпса и всех остальных тоже! Ибо отец не одинок в своих страданиях, если верить письму Лысухинга. Разве доктор не намекал, что в Фишфорте создано целое заведение, битком набитое потерянными душами вроде моего отца? Я представил страницы из Библии, летящие на пол церкви, – так же, как когда-то из книги мистера Дарвина, в более счастливую пору нашей жизни.
– И принялся осыпать нас грязными богохульствами, – продолжала Джесси, мягко накрывая ладонью мою руку. – И назвал нас морскими слизняками и варварами. А тебя, Тобиас, назвал…
– Не стоит, – перебил ее Томми. – Он сумасшедший.
В последовавшей тишине с моего запястья на клетчатую скатерть прыгнула блоха. Джесси раздавила ее ногтем и продолжила:
– А потом миссис Цехин поднялась на выход, и мы все за ней. Только доктор Лысухинг остался.
– А дальше?
– На следующий день доктор Лысухинг отвез его в Фишфорт. Пастор сжимал в руках конверт. Больше ничего не взял – даже сумку с вещами. Все оставил здесь. – Она похлопала меня по руке и вручила платок, который пах рыбой. Я взял его и громко высморкался.
Я размышлял о конверте. Возможно ли, что это тот самый конверт, который сунула ему Акробатка, когда отдавала склянку? Я вздрогнул.
Когда я назавтра посетил доктора Лысухинга, он сообщил мне, что его диагноз насчет опухоли головного мозга вполне правдоподобен. Подобный недуг, пояснил он, несомненно объяснял бы странное поведение Пастора за последние годы и болезненное неприятие меня.
– Судьба – жестокая штука, – закончил он, постукивая трубкой и вытряхивая сгоревшие водоросли; потом с плохо скрываемым восторгом забил ее табаком, который я привез из Ханчберга, зажег трутницей, и вскоре к потолку вознеслось облако дыма, едкого, как от горящего сена, заполняя всю комнату.
– Да! – воскликнул он, откидываясь на стуле и наслаждаясь табаком.
Бог-ревнитель, говорил отец. От запаха горящего табака мне сделалось дурно, и меня вдруг переполнила безмерная печаль – не только от того, что отец может умереть, но и от того, что наши отношения так испорчены принципами, которых я не понимал.
– Когда-нибудь, – прокашлял я в дымовой завесе доктора Лысухинга, – я верну его домой.
– Надеюсь, так и будет, – ответил тот, откладывая зловонную трубку на стол. – Но сейчас, боюсь, он все еще не желает тебя видеть. У него развилась, я бы сказал, нездоровая одержимость твоим происхождением.
– Какого рода?
Но доктор Лысухинг принялся возиться со связкой ершиков для трубки и не сказал ничего.