Дед был охотником. На охоту он ходил, конечно, в специальной форме. И брал с собой одновременно два или три ружья – мне нравилось маленькое, оно было удобное и нетяжелое для меня. А вот большое, с длинным стволом, я едва могла поднять. Хотя у большого приклад выглядел намного интересней: на нем были вырезаны и покрыты желтым лаком узоры. Мне нравилось смотреть, как дед изготавливал патроны, как вытачивал специальные круглые заглушки, похожие на фишки, как на крошечных весах вымерял порции пороха. Порох похож на черный крошечный жемчуг – неидеально ровный, гладкий, но не полностью, и холодный. Про жемчуг я знаю потому, что у бабы были длинные жемчужные бусы. Но бусы интересовали меня в такие минуты меньше – я мечтала ходить с дедом Ковбоем на охоту. Мечтала, чтобы хотя бы раз все было по-настоящему. Часами лежать в густой колючей траве, как дед рассказывал. Подзывать селезня моноклем. Ух и богатая коллекция у деда этих дудок, пищащих на разные лады! Хотя баба, посмеиваясь, повторяет: «Звук одинаковый – не выдумывай!» Мечтала следить в бинокль за добычей и… стрелять. Но не из ружья! Я бы хотела, чтоб дед смастерил мне лук. Он же все умеет. У него есть гараж, где мы с Ванькой пропадаем, наблюдая, как дед что-то пилит, чинит, изобретает. Он все мог. Оттого его руки неизменно были такими грязными, а ногти – черными. И мы с Ванькой, провозившись у деда, становились черными, как чертенята, но дома нас надлежаще отмывали колючей мочалкой и ругали, потому что нечего шарахаться, еще не дай бог на голову что упадет, или палец прищемит, или паяльником обожжетесь. А еще в гаражах рядом сварка, на которую нельзя смотреть, не то ослепнешь. И собаки у деда охотничьи, паршивые – непонятно, что им в голову взбредет от скуки.
После охоты или гаража дед шел сначала домой к своей матери. Она жила на первом этаже трехэтажного дома, стоящего прямо рядом с детским садом, впритык к его забору. Во время прогулок она кидала мне с балкона конфеты в ярких обертках – такие я видела, только когда смотрела в отражении трельяжа, как тетя кормит Ваньку очередным вкусным угощением к парному молоку. Ну или когда весной мы ездили на кладбище, где с Ванькой тайком собирали конфеты с чужих могил.
Угощения, которые передавала дедова мать, мне попробовать не удавалось: зоркие воспитатели детского сада сразу же их отбирали и наказывали меня, отправляя в угол в беседку. Я ненавидела беседку. Внутри стоял отвратительный запах мочи и чего-то гниющего, потому что после закрытия детского сада на его территории собирались компании местных маргиналов и в удобный пристенок-закуток справляли нужду. Такое было в те ночи, когда баба Тоня не работала, потому что ее сменщица жила в том же доме, что и дедова мать, и на работу не ходила, а позволяла себе лишь поглядывать из окна. Баба поминала сменщицу последними словами, засыпая фекалии песком, а потом выгребая их большой лопатой.
Дедову мать звали Ляпатя. Хотя как-то однажды, шепотом, она сказала мне, что ее зовут Аня. Но остальные почему-то называли ее Ляпатя. Разговаривали с ней грубо и надрывно. И сам дед морщился и порыкивал в беседе с ней. Она была совсем старая, горбатая и вся морщинистая, словно состояла из одних кожистых складок и пухлых губ, прикрывавших беззубый рот, который произносил слова неразборчиво, невнятно. Но все, что она говорила, почему-то звучало как «ля-па-тя, ля-па-тя». Наверное, оттого ее так и прозвали. Мне было жаль прабабу Аню. В ее прозвище чувствовались укор и жалящая обида. Кличка Димедрола звучала шутливо и обыденно, а вот ее – брызгала ядом. И, глядя на прабабушку, я впервые узнала, что люди могут быть злые. Она мало бывала на улице, а если выходила, в нее летели камни и палки и все кругом кричали, как заклятие, «Ля-па-тя» и смеялись. И баба Тоня не любила Ляпатю, гнала ее с порога, жалуясь потом, как нелегко пришлось первую пару лет с ней под одной крышей, но, слава тебе господи, выпросила и для нее отдельную квартиру, пока была возможность, а то от упреков и недовольства житья не было – все плохое подметит, каждую мелочь вменит, чтобы обидеть: и шторы не те купила, и пыль на телевизоре не протерла, и суп невкусный, и хлеб тугой.