– Ну что же ты за бестолочь такая! Ну сколько раз тебе говорить…
А я не хочу быть бестолочью. Я хочу быть полезной внучкой, помогать, радовать. Хочу уметь исправлять свои ошибки. Стул повыше я поставила, стою смирно и не кручусь. А что же дальше делать? Вода кипит, кипятильник включен в розетку за холодильником, до которой мне не дотянуться. Или все-таки получится? Дергаю шнур, но он отказывается поддаваться – крепко сидит, вцепился в розетку, как репей в залосненную собачью шерсть. Подумываю вытащить кипятильник и положить рядом с банкой – простое решение, ясное, легкое, но руки опережают мысли – кипятильник давно вынут из воды, и спираль его раскаляется и сохнет. Держу кипятильник за шнур и не решаюсь положить, потому что переживаю, вдруг, включенный и горячий, он останется на холодильнике – а если начнется пожар? Кипятильник безнадежно раскаляется, огненно-красная точка становится все больше и ярче, разливаясь по всей спирали, и через секунду раздается гулкое «бах», словно дедово ружье выстрелило рядом, бесцеремонно разорвав ночную тишину, верно, ожидая при этом шумных сполохов птичьих крыльев или отчаянного крика раненого зверя. Но в ответ – другая тишина. Звенящая, давящая, атакующая паникой и немым испугом. Я не степная птаха или дикий порось – вздрогнула, дернулась, разжала ладони… Чувствую, как в лицо и глаза словно впились ядовитые иглы. Сознание спуталось, бегу по коридору из кухни в зал и в спальню – в Тонину спальню. Нахожу ее. Тоня в центре комнаты укачивает на руках брата. Беззвучно, плавно, мягко, как тягучий сон, как немая тень, вот почему я не ощущала ее присутствия, думала, что осталась одна. Позже, когда я рассказывала об этом, мне говорили, что я уже не могла ничего видеть и что до их спальни добралась по памяти. Так бывает в первые минуты, когда ослеп.
– Тоня, мне ток в глаза попал, – виновато и испуганно произношу я, боясь, что непременно буду наказана. Наказана, раз тревожу Ванин сон, раз испортила кипятильник, раз чуть не устроила пожар, да и неизвестно, что творится в эту минуту на кухне… Столько я натворила! Бестолочь!
– Какой ток?! – вопит Тоня таким голосом, словно ее саму молниеносно разряд прошиб. Она хорошо знает, что мы с Ванькой вечно чего только не устроим, куда только не влезем. А уж одна я и того больше наворотить могу!
– Из кипятильника, – отвечаю ей тихо, виновато опуская вниз глаза и голову. Вокруг вдруг становится темно, и я уже не вижу ни тетку, ни Ваньку, мирно спящего на ее руках, ни краешек крашеной деревянной двери, за которую заглянула в надежде найти дома хоть кого-то. Не вижу ничего.
Но ощущаю, как кто-то подхватывает меня на руки, – конечно, Тонька, кто же еще. Но все равно, оказывается, ощущение это приятное, чаемое. Будто я зверек, который скрутился в клубочек и лежит в теплой своей норе-колыбели – в безопасности, в тепле, в любви. Закрадывается мысль, что мне не вспомнить, качал ли меня кто-нибудь когда-то на руках.
Тонька носит меня по комнате, повторяя не своим голосом – не тем, сердитым и строгим, а другим, которого я от нее раньше не слышала: надрывным, сбивающимся с интонации, падающим и дрожащим, словно сухие колосья в объятьях разгулявшегося полевого ветра:
– Да как же это, как такое могло… Маленькая ты моя, что же теперь делать, проклятый Петров, что же делать, что же теперь делать…
Потом опускает меня на диван. Становится тихо, и жар объятий отпускает, спадает. Жмусь в клубок, чтобы согреть саму себя. Слышу, как открывается наша входная дверь. Слышу громкий и нервный стук в подъезде. Кто-то открывает и что-то бубнит спросонья.
– Наташ, скорее звони матери, пусть домой бежит, Машка глаза себе выжгла!
– Господи, все у вас не слава богу!.. Так скорую надо…
Шум, разговоры, шорохи. Вокруг меня все двигается, а я лежу, замерев и пытаясь понять, что происходит, – слухом, ощущениями, догадками. Лежать становится неинтересно, и сон все-таки одолевает меня. Но ненадолго…
Просыпаться в полной темноте оказывается страшнее, чем проводить ночи под наблюдением комнатного гнома. Я не понимаю движений, не понимаю времени, не ощущаю пространства.
– Баба, – зову я в надежде, что она уже рядом. Чувствую: подо мной уже не мягкий, пахнущий домом диван, а твердая холодная лавка или доска, по запаху напоминающая что-то бездушное и унылое.
– Мы в больнице, полежи пока, не крутись только, а то свалишься.
– Мы опять будем ложиться? Да? На лечение?
– Не знаю. Нас еще не приняли даже. Ночь. Дежурного врача сказали ждать.